Темный лорд. Заклятье волка - Лахлан Марк Даниэль - Страница 4

Он поглядел на изогнутый меч.

— Я римский император, в Порфире[4] рожденный, поэтому если ты сын одного из завоеванных мною народов, друг, и ждешь, что я стану умолять о пощаде, ты будешь разочарован. Ты гость нежеланный, но ожидаемый. Делай, что должен.

Змееглаз силился остаться в сознании. Стенки палатки расплывались, угли жаровни превратились в дорожки света у него перед глазами. Человек-волк разжал руку, уронив мальчика на пол. Затем он положил свой меч к ногам императора и грубо, гортанно проговорил два слова по-гречески.

— Убей меня, — попросил он.

Глава вторая

Любовники

— Я высасываю твои глаза. Я пью твою кровь. Я ем твою печень. Я натягиваю твою кожу.

— Что ты такое говоришь, Луис?

Молодая женщина приподнялась на локте, лежа на постели, и посмотрела в предутреннем свете на мужчину рядом. Она откусывала по маленькому кусочку от хлебца, испеченного в виде человеческой фигурки, а ее любовник играл прядью ее длинных светлых волос и смотрел на нее, улыбаясь.

— Это заклинание, я слышал его на рынке. Чтобы заставить тебя любить меня. Для этого и пекут хлебных человечков. Это я… — он постучал по хлебцу у нее в руке, — а у меня в животе — ты.

— Идолопоклонничество!

— Было бы, если бы мы в это верили. Но раз мы не верим, то это просто хлеб.

— Тебе не нужны никакие заклинания. Я и так уже тебя люблю.

— Но ты бы хотела не любить, правда, госпожа Беатрис?

Он привлек ее к себе и поцеловал. Затем они разомкнули объятия, и она отвела взгляд.

— Хотела бы.

— Как ты серьезна.

Он взял ее руку и поднес к губам.

— Безмерная любовь — тяжкий грех, так говорит церковь, — сказала она.

— Женщина слаба, потому ею управляют необузданные страсти. Но и я люблю тебя безгранично и не могу оправдать это своим полом.

— Я надеялась, что, когда мы поженимся, страсть утихнет и сменится подобающими чувствами, нежностью и добротой. Разве не так должно быть у любящих людей?

— Мы старались изо всех сил. Мы же пили на свадьбе медовое вино.

— Наверное, мало. Моя любовь не знает меры. Когда ты рядом, одна мысль о расставании переполняет меня горем. Я сгораю от любви к тебе.

Глаза женщины увлажнились. Он выпустил ее локон и протянул руку к ее лицу, чтобы утешить.

— И я. Это достойно сожаления, однако мы молились об избавлении, а любовь не уходит.

— В священном писании сказано, что безумная страсть низменна и недостойна.

Они говорили на франкском наречии, и в речи женщины явственно звучали твердые согласные — акцент нормандской знати. Его произношение было мягче и выдавало человека более низкого происхождения.

— Что было бы, если бы ты не любила меня? — спросил он.

— Наш брак был бы счастливее. Я сидела бы здесь со своим вышиванием, всем довольная, а не металась бы в тоске, ожидая твоего возвращения, и не глядела бы на солнце с ненавистью, призывая сумерки, словно деревенская ведьма. Или я вышла бы за кого-то равного себе и жила бы в замке, наблюдая, как созревает на солнце виноград, а мой муж тренирует охотничьих соколов.

— Но в этой маленькой комнатке больше счастья, чем на всех полях Франкского королевства.

— Значит, такова моя судьба — любить и умирать с голоду.

— Мы не умираем с голоду, Беа.

— Только до тех пор, пока у меня есть украшения и золото на продажу. А вдруг нас снова ограбят? Нам надо найти хороший дом, Луис. Безопасный.

— Он безопасен, пока ты в нем.

— Сижу на этом сундуке с тремя паршивыми кольцами, словно курица на яйцах. Из них ничего не вылупится, Луис. Я хочу выйти, пройтись по улицам. Это же самый чудесный город на свете. Я не могу целыми днями быть запертой в четырех стенах!

— Ты уже через полчаса упадешь без сил.

— Я не такая слабая, как тебе кажется.

Он сел на кровати и погладил ее по животу. Живот заметно круглился.

— Тебе нельзя выходить. С ним нельзя.

— Будем надеяться, что это он.

— Ты правда думаешь, что ребенок даст нам шанс вернуться?

— Он будет единственным наследником моего отца. Если я заставлю отца поклясться, что он не причинит тебе зла, тогда да, он, возможно, примет тебя. Я уверена, если покопаться, у тебя отыщутся какие-нибудь благородные предки. Ты ведь, можно сказать, из той же породы, что и он. Твой отец приплыл на таком же драккаре, как и его.

— Не совсем. Мой отец приплыл на торговом судне, а не на военном.

— Ему придется уважать твоих предков.

— Если родится сын.

— А если нет?

— В таком случае когда мое положение в университете упрочится, мы будем жить при дворе. И ты сможешь ходить куда угодно. Я же предлагал тебе нанять евнуха, чтобы он сопровождал тебя, пока меня нет рядом.

— Мы не можем тратить деньги не пойми на что. Очень жаль, что без твоего преподавания нам никак не выжить.

— Мне придется работать даром, пока мне не предложат жилье и стипендию. Я точно знаю, я это уже проходил.

— Да, знаю. Извини, я просто… — Она отвернулась к стене.

Он взял ее за руку.

— Я ученый, я больше ничего не умею. У меня нет земель, я не владею ремеслами. Я вернусь сегодня поскорее, и тогда мы пойдем гулять к дворцу.

Она первый раз улыбнулась.

— Слышал бы меня отец. Моя жизнь зависит от торговца.

— Разве монах торговец?

— Но ты больше не монах, Луис.

Он поцеловал ее.

— И чья в том вина? Подданные твоего отца торговцы, хотя они торгуют не только пушниной, но и кровью. Если бы тебя слышал отец, я бы испугался. Неужели ты думаешь, что он стоит сейчас под дверью с топором?

Он спрыгнул с постели и подергал засов на двери.

— Благородный человек не выказывает страха, — заметила она.

— А ученый проверит дважды, если хочет сохранить голову на плечах. Здесь тебе безопаснее, чем где-либо. Твой отец не станет искать в подобном месте. Я понимаю ход его мыслей. Ему и в голову не придет, что ты можешь оказаться здесь.

— Тогда зачем проверять засов?

— На всякий случай. Я достаточно долго учился и знаю, что не бывает бесспорных истин. Твой отец не должен искать тебя здесь. Но какова вероятность? Вдруг Господь захочет наказать нас за то, что мы любим друг друга больше, чем Его?

— Господь накажет нас?

Луис обвел рукой тронутые плесенью стены маленькой комнаты.

— Может, он уже наказал?

Он натянул льняные штаны и открыл ставни.

На улице было полно купцов, которые устанавливали свои прилавки, а торговец с лотком персидских яблок — так греки называли персики — расхаживал взад-вперед. Он решил, что купит ей персик, прежде чем уйти в университет, наверное, она обрадуется.

Луис поглядел на горизонт на востоке, за бескрайнее море города Константинополя. Небо было темное, лучи восходящего солнца пронзали тучи багровыми пиками. Стоял июль, однако в воздухе ощущался едва ли не холод.

У них было две комнаты, одна для нее и одна для него, как было принято у греков. Женщина, сдававшая им жилье, особо подчеркнула, что женская половина, хотя и маленькая, очень уютная и светлая. Беа не провела там ни минуты с тех пор, как они приехали в начале лета. Все время дома они проводили в объятиях друг друга.

Луис надеялся, что до наступления зимы поселится где-нибудь при университете. Он понятия не имел, насколько холодно в этих краях, но если примерно как в Нормандии, то в этих маленьких комнатках точно не согреешься. Греки из университета говорили ему, что зима здесь бывает суровая. По утрам в комнате уже сейчас прохладно, а на дворе июль. Кроме того, Беатрис легко заболевает. Он в некотором смысле был этому даже рад, потому что не встретил бы ее, если бы не болезнь.

Воистину, они встретились по воле Божьей. Она была больна, ее пожирала лихорадка, и он вместе с рукоположенным монахом пришел узнать, чем они могут помочь, — предполагалось, что это может быть даже последнее причастие перед тем, как ее душа отправится на небеса.

4

 Императрицы рожали в Багряном (Порфирном) зале императорского дворца. Этот зал был назван «Порфира», благодаря чему получило распространение слово «порфирородный». Стены Порфиры были облицованы привезенным из Рима драгоценным камнем — пурпурного цвета и по всей поверхности, как песчинками, усеянным белыми крапинками. (Примеч. ред.)