Тяжесть венца - Вилар Симона - Страница 39

39

– Что вы играли, Уил? – спросила герцогиня, медленно приближаясь.

Юноша поклонился, а когда заговорил, в его голосе звучала некоторая дерзость.

– Вам это не понравится, миледи. Эту песню сложил легкомысленный человек, правитель Флоренции, а ваш супруг не одобряет фривольных песен.

– И все же спойте ее мне.

Она присела на каменную скамью, полукругом тянувшуюся вдоль беседки.

– Обещаю, что, даже если она не вполне пристойна, я не стану осуждать вас.

Какое-то время юноша молчал. Сыну казненного Уорвиком Херберта было трудно петь для его дочери. Анна понимала это и не удивилась бы, если бы юноша отказался. Но Уильям запел. Прелестная мелодия, приятный молодой голос и певец, отлично владеющий итальянским. Анна улыбалась, слушая его.

Quant’e wella giovinezza,Ma si fugg tuttavia;Chi vuol esse’ lieto, sia;Di doma’ non c’e certezza[46].

Сидевший рядом с Анной Пендрагон залаял в конце строфы, словно соглашаясь с этим утверждением. Юноша перестал играть и, словно мальчишка, расхохотался.

– Он всегда лает в этом месте, выражая свое одобрение. Славный пес. Умница. Он как будто понимает итальянский.

Анна потрепала пса по ушам.

– Моя дочь очень любит Пендрагона.

Она осеклась, вспомнив, что ей не следует упоминать о Кэтрин.

– Ваша дочь?

Анна помолчала мгновение. Она не хотела давать Уильяму Херберту новый повод презирать ее.

– Давайте-ка я тоже спою, Уил. Видит Бог, мой голос не столь хорош, как ваш, но песня развеет мою печаль.

Когда она заиграла, Уильям даже приподнялся. Это была не меланхолическая музыка придворных покоев, а дразнящая, острая песенка простонародья:

Священник под вечер заехал в село,Отведал перцовой и тминнойИ к полночи еле уселся в седло,Спиной к голове лошадиной…Куда подевалась твоя голова?Чтоб черт подцепил тебя вилкой!..И как без нее ты осталась жива,Пока я сидел за бутылкой,Которая булькает: буль, буль, буль…

– Святые угодники! – поразился молодой Херберт. – Откуда вы, сиятельная дама, взяли эту песню? Хотя… – Он хмыкнул. – Я и забыл, что дочь Уорвика выросла в обозе его армии.

Анна не обиделась. Старая мелодия каким-то чудом развеяла ее тоску, и она продолжала негромко напевать своим низким хрипловатым голосом нехитрый мотивчик:

Напившись, лошадка поела травы.Священник подумал: «Не худо.Не трудно скакать, если нет головы,Но пить через хвост – это чудо».Но тут он свалился на камень речнойИ с каменной жесткой подстилкиСказал: «Голова! И как раз надо мной.Найди-ка ее без бутылки!Которая булькает: буль, буль, буль…

Анна хлопнула ладонью по струнам и оборвала пение.

– Нет, эту песню я выучила не в армии Делателя Королей. Ее пели солдаты в замке Нейуорт. В самом прекрасном замке на свете.

Неожиданная теплота ее слов поразила молодого Херберта. Он смог лишь по-мальчишески упрекнуть ее:

– Что же вы не едете в этот замок?

Анна вздохнула.

– Не могу!

И тут Уильям неожиданно придвинулся к ней. Лунный свет озарил его лицо, и Анна увидела, как блестят глаза юноши.

– Вас не пускает герцог Глостер?

И, прежде чем она нашлась, что ответить, торопливо проговорил:

– Да, я знаю, это так! Теперь и вы его пленница, как и я. Он заполучил ваши земли, а вас станет держать тут, словно в заточении. Ричард Глостер очень скоро добьется власти над всей Англией. Ходят слухи, что не без его участия так своевременно захлебнулся в сладком вине Джордж Кларенс, как только стало известно, что король не желает смерти брата.

– Молчите, Уильям! Побойтесь Бога. Не стыдно ли вам верить нелепым слухам и клеветать на человека, который был вашим опекуном все эти годы?

Она увидела, как его зубы сверкнули в недоброй улыбке.

– Вы ведь не вчера родились, миледи Анна Невиль. И разве вам неведомо, как выгодно быть опекуном наследников состоятельных семей?

– Герцог Глостер достаточно богат, чтобы не опускаться до этого.

И снова этот мальчишка дерзко улыбнулся.

– Я считал, что сэр Ричард вынудил вас стать его женой. А оказывается, прекрасная Анна Невиль влюблена в своего колченогого мужа!

Анна вздохнула.

– Не ко всем же Господь был так милостив, как к вам, Уильям, и не всех наделил ангельской внешностью. Однако герцог Глостер не заставлял меня стать его женой. Он стал моим другом, он сделал для меня много доброго, а женщина не должна быть одинокой в этом мире. Она нуждается в защитнике и покровителе.

– Что ж, тогда так и сидите тут… На привязи у Глостера. Вы сказочно обогатили его, миледи, вы принесли ему славу. И теперь вы под его защитой. Очень надежной защитой. Не менее крепкой, нежели стены Тауэра! Странно только, что вы столько лет не боялись жить без защитника.

– А я и не жила одна. У меня был защитник.

При этом герцогиня так горестно вздохнула, что уже собиравшийся покинуть ее Уильям, невольно задержался на выходе из беседки.

– Как вас понимать?

Но Анна ничего не ответила. Ушла.

Этой ночью, как некогда в стенах монастыря Сен-Мартин Ле-Гран, она проснулась от собственного крика. И когда перепуганные фрейлины, дежурившие у ее покоев, вбежали в опочивальню, то увидели свою госпожу сидящей на кровати с мертвенно бледным лицом и в слезах.

– Снова этот кошмар… – только и смогла простонать Анна. – О Матерь Божья, дай мне силы! Опять я ищу и не могу найти тело своего мальчика…

Хорошенькая манерная Джеральдина Нил совершенно растерялась и с перепугу расплакалась. Более хладнокровная Эмлин Грэйсток не удержалась от вопроса:

– Госпожа моя, о каком мальчике вы говорите?

– Ее светлость имеет в виду дитя, которое, с Божьей помощью, готова понести от своего супруга.

Матильда Харрингтон, неприбранная, с кое-как заколотыми волосами, решительно вступила в опочивальню. Как всегда, сухая и властная, никогда не теряющая самообладания, она выслала девушек, прикрыла дверь и, не обращая внимания на всхлипывающую Анну, стала возиться у камина, пока не приготовила успокаивающий отвар из липовых цветов с добавлением щепотки незрелых маковых зерен. Анна покорно выпила поднесенное питье и улеглась на своей широкой кровати, позволив статс-даме укрыть ее. Но Матильда не спешила удалиться и осталась сидеть на скамье у камина, строгая, с прямой спиной и сложенными на коленях руками. Анна сравнила ее со стражем, бдительно несущим свою службу. Это была странная мысль, но отчего-то она вызвала в памяти слова Уильяма Херберта, и Анна всерьез задумалась над тем, каковы же ее нынешние права и является ли она свободной или впрямь все окружающие люди – ее тюремщики и шпионы герцога Глостера.

На другой день Анна задумчиво сидела в своих покоях. Перед ней лежало сочинение Еврипида «Геракл». Анна прочитала: «Бороться с испытаниями, посланными богами, означает выказывать не только свою храбрость, но и глупость».

Анна закрыла глаза. Нет, если бы она не восстала против своей судьбы, она никогда не познала бы счастья жизни с Майсгрейвом. Ее прошлое дает ей силы жить дальше. Ибо, несмотря на все нынешнее величие, она и впрямь чувствует себя скованной условностями и ограничениями своего нынешнего титула. Конечно, она живет в холе и роскоши и немногие заплакали бы о ее участи, однако Анна и действительно ощущала, что ее сделали узницей. Ведь, по сути, она так и не научилась понимать человека, ставшего ее нынешним супругом, и невольно страшится его приезда. Отчего? Почти интуитивно Анна чувствовала его волю над собой даже сейчас, когда он далеко. А тут еще эти смущающие речи молодого Херберта…

вернуться

46

О, как молодость прекрасна, Но мгновенна! Пей же, смейся, Счастлив будь, кто счастья хочет, И на завтра не надейся (ит.).