Радуга - Стоун Кэтрин - Страница 72

— О нет, Джеймс. Я вовсе не сомневаюсь насчет сережек. Только… — Кэтрин нахмурилась, тихо вздохнула и спокойно призналась:

— Только есть нечто, что я должна тебе рассказать о себе и… Алексе.

«Прекрасно, — подумал Джеймс. — Наконец-то, моя любимая Кэтрин, ты решилась поверить мне тайны, волнующие твое сердечко».

— Расскажи, дорогая.

— Сейчас. Одну минутку. Сначала я должна кое-что принести из спальни.

Дожидаясь Кэт, Джеймс думал о том, что ему предстоит услышать: версию Кэтрин об истории сестер Тейлор? Он не считал, что этот рассказ так уж страшно удивит его — в конце концов, ему была известна версия Алексы. Но когда Кэтрин вернулась из спальни, Джеймс остолбенел. В немом изумлении он смотрел, как Кэтрин дрожащими руками положила полукругом у коробочки с его серьгами сверкающее сапфировое ожерелье. Сережки и ожерелье выглядели как идеально подобранный комплект, все элементы и гамма которого поразительно подходили друг другу и были просто созданы для Кэтрин.

— Оно принадлежало моей матери, — начала Кэтрин, казалось, обращаясь к ожерелью, которое желала бы никогда. не видеть; затем она отважно перевела взгляд на Джеймса и прошептала:

— Я никогда не знала своей матери, Джеймс. Она бросила меня через неделю после родов. Алекса… на самом деле… мне не сестра.

Кэтрин быстро изложила Джеймсу свою историю. А потом несколько часов рассказывала ему о собственных запутанных и беспорядочных чувствах: о своей душевной боли; о неистовом отчаянии, которое испытала, решив, что теперь она отторгнута от Джейн и Александра; о своей любви к Алексе и боязни рассказать ей правду; о горьких чувствах к матери, отказавшейся от нее.

— Ах, Кэтрин, мне так жаль, что эта история принесла тебе столько печали!

— Сейчас мне уже лучше, Джеймс, гораздо лучше. Сначала я чувствовала себя такой потерянной, ужасно одинокой и испуганной. Помнишь, когда мы плавали в ту ночь, ты сказал мне, что я должна позвонить родителям и сказать, как я по ним скучаю?

— Я помню, что ты в любом случае собиралась им позвонить.

— Да, конечно, но мне очень помогло твое мнение о том, что маме и папе хотелось бы знать о моей привязанности к ним.

— Так оно и есть.

— Да, наверное. Я действительно никогда не говорила родителям, что скучаю по ним, но уверена, что они об этом знают. С тех пор мы говорили всего несколько раз, и с каждым звонком я чувствовала, что мы снова становимся ближе. Я не видела Джейн и Александра с мая.

— Но через два дня ты их увидишь. И?..

— И я немного боюсь. — Кэтрин помолчала, наконец лицо ее озарила улыбка надежды. — И все-таки не могу дождаться.

— Они любят тебя, — сказал Джеймс убежденно, — так же как и Алекса.

— Ах, я надеюсь на это! Но, Джеймс, я еще не готова сказать ей правду. Когда-нибудь я обязательно признаюсь, но мне надо подождать, пока чувства мои окончательно успокоятся.

Джеймс молча кивнул, полагая, что подождать действительно надо, но не столько из-за Кэтрин, сколько из-за Алексы. Он знал, что любовь старшей сестры к младшей нисколько не изменится, но сейчас Алекса была очень несчастна. Она только что потеряла Роберта, и, хотя правда о Кэтрин вовсе не станет для нее очередной утратой, Джеймс понимал, что Алекса в своем теперешнем состоянии может воспринять новость именно так.

— Я счастлив, что ты решила довериться мне.

— Несмотря на то что тебе казалось, будто ты знаешь, кто я, а теперь вот…

— Я знаю, кто ты, Кэтрин. И всегда знал. Ты — девушка, которую я люблю всем своим сердцем.

— О-о, Джеймс…

Его губы нашли ее губы, как это было уже бесчисленное множество раз за этот снежный зимний день, но сейчас поцелуй Кэтрин был особенным: более нежным, более страстным и глубоким… поцелуй, не омраченный темными тайнами… поцелуй-обещание вечной любви.

— Завтра, дорогая, я верну серьги, — прошептал наконец Джеймс, отстраняясь, потому что их поцелуй неожиданно перерос в нечто большее и явно недостаточное для обоих.

— Ах нет, Джеймс. Я знаю, что не буду носить ожерелье, но с твоими серьгами я никогда не расстанусь.

— Вообще-то они не на каждый день, ты не находишь? — с ласковой иронией заметил Джеймс.

— Увы, — согласилась Кэтрин.

— Думаю, ты могла бы надевать их на концерты.

— Да. Твои серьги для концертов… и для поцелуев… и для занятий любовью, — тихо произнесла Кэтрин. — Давай займемся любовью, Джеймс.

— Ах, Кэтрин, мы только-только открыли для себя… Мне кажется, я мог бы целовать тебя вечность.

— Вечность? Только целовать?

— Нет, — тихо признался Джеймс. — Но…

— У нас есть два драгоценных дня, принадлежащих только нам, и мы любим друг друга. Почему бы нам не провести это время, делясь друг с другом нашей любовью, нашей радостью?

— Почему бы… — эхом повторил Джеймс, улыбнувшись ее прекрасным невинным глазам, таким невинным…

— Я все эти два месяца пила таблетки, — поспешила заверить его Кэтрин, неверно истолковав тень неожиданного беспокойства, набежавшую на лицо любимого.

— Я подумал совсем не об этом. Мне просто не хотелось бы причинять тебе боль, не только сейчас, но и…

— Разве может любовь причинить боль?

И они оба отважно сделали шаг в иное измерение. Мужская энергия Джеймса разбудила в Кэтрин что-то дикое, первобытное, и она пылко откликнулась на его жар, инстинктивно подчиняясь ритму страсти. Властные умелые прикосновения любимого истощали ее силы, сжигающий огонь летел по венам расплавленной ртутью, и Кэтрин, забыв обо всем на свете, окунулась в сладостный мир неподвластных чувств.

Для Кэтрин это было в первый раз, но и Джеймс впервые в жизни был в постели с женщиной, которую полюбил по-настоящему. Они открывали себя друг для друга с чудесной радостью, наслаждаясь каждым новым ощущением, поражаясь сладостному желанию и силе своей любви. Неторопливые, исследующие прикосновения нежных рук и губ Джеймса доводили Кэтрин до сладкой дрожи, и она отдавала ему себя всю, без остатка — самое драгоценное, что она могла ему преподнести, — не скрывая своего желания, не пряча белоснежного тела, не стесняясь открыть любимому всю страстность своего влечения.