Помело для лысой красавицы - Стрельцова Маша - Страница 71

Я кинулась к телефону, нашла трубку радиотелефона, попыталась набрать номер, но кнопочки мягко проваливались, не издавая при этом характерного писка. Я неверяще посмотрела на нее, понеслась наверх, где стояла база — там лежали только выдернутые провода. Сама база как испарилась.

— Ненавижу! — завизжала я. — Галоши старые, что б вам гореть в огне!

Не видя ничего из-за слез, я нашла кое-как сумку и полезла за сотовым. Я точно помню, как я его сюда ложила. Сотового не было.

Переведя взгляд, я посмотрела на пульт вызова охраны на стене.

Красный огонек не горел…

Я села на пол и громко, в голос завыла.

Твари!!!

Твари!!!

Что они наделали — я же тут помру, они же меня убивают!!! Кое-как я подползла к двери в подъезд и заколотила в нее.

«Господи, — молилась я. — Сделай так, чтобы кто — нибудь прошел и согласился мне помочь! Я бы вызвала ментов, спасателей, они бы срезали двери и я бы была свободна. Господи, помоги мне! Господи, не дай мне тут сдохнуть, пожалуйста, миленький Господь!»

Сосед сбоку иногда, раз в пару лет, но появлялся. Может мне все же повезет?

Так я сидела почти целый день. Выла, как раненая волчица, долбилась в дверь и перемешивала молитвы с проклятиями. А тело мое в это время перемалывала боль…

Пару раз я поднималась, шла в спальню и возвращалась с бутылкой из бара. Я глотала алкоголь прямо из горлышка, не чувствуя вкуса, руки тряслись, жидкость лилась мне по подбородку на грудь — мне на все было пофиг.

Однажды я проснулась и поняла — боль стала гораздо меньше. Она никуда не ушла, она просто снизила интенсивность, словно кто-то прикрутил пламень у газовой горелки. Я мутным взглядом обвела вокруг себя и подумала: «Господи, слава богу что Вишневский этого не видит».

Я лежала у порога на пыльном полу, свернувшись калачиком, вокруг были раскиданы пустые бутылки. Пахло чем-то гадким. Принюхавшись, я поняла — это из подмышек и рта. Моих собственных. Когда я мылась и чистила зубы в последний раз, я уже и не помнила.

Кое-как встав, я подошла к зеркалу. Белое платье, в которое я еле влезла несколько дней назад, теперь болталось на мне как на вешалке. Да и само оно мало походило на эксклюзивную шмотку от Тьерри Мюглера, стоимость 4200 у.е. Теперь им только пол мыть.

А лицо у меня было как у конченой наркоманки. Вы замечали, что есть что-то в лицах у них, позволяющее безошибочно определить это? То ли какой-то специфичный взгляд глубоко ввалившихся глаз, то ли особый цвет кожи, то ли еще что… Во всяком случае, повстречай я себя на улице, я бы сразу поняла что это наркоша.

«Господи, какое счастье что Вишневский меня не видит», — снова вяло подумала я и пошла наверх. Там я притащила из бара еще несколько бутылок, легла на постель как нормальный человек и принялась дальше напиваться. Теперь было легче. Теперь алкоголь заглушал боль.

Но Грицацуиха с бабкой все равно твари.

Выйду — покрошу в капусту старых куриц.

В последующие дни мне становилось все лучше и лучше. Боль уходила, отступая, из моего тела. У меня закончились продукты, остались только мороженые пельмени. Закусывать коньяк пельменями — это, знаете ли, нонсенс какой-то. Но я закусывала, и ничего.

В один из дней я проснулась — двери в спальню были не заперты, и отлично было слышен разговор в холле.

— Развела тут свинарник, тьфу! — глаза бы мои не глядели, — бубнила бабка.

— Тихо, Грапа, — цыкнула на нее Грицацуиха. — Молчи лучше да убирайся потихонечку, она сейчас проснется да задаст нам перцу!

— Перцу? — присмирела бабка. — А за что перцу? Ты ж говорила что она вылечится за неделю.

— Вылечится-то вылечится, да ты не забывай, с какого она перепою! Почитай неделю пила. Ты вон добрая после пьянки?

— Ой и не говори, кума! — воскликнула бабка. — Помню, как-то на майские праздники поспела у меня знатная бражка — пара кастрюлей десятиведерных да один тазик. Мы с дедкой как водится славно погуляли, все как у людев, да только потом-то ему на работу, а у меня отгулов помнится накопилось, вот я и осталась дома — бражку то не выливать же! Это ж считай сколько сахера да дрожжей пошло — удавиться можно!

Я спустила ноги с кровати, накинула халатик и пошла вниз. А бабка тем временем продолжала:

— Вот значится сижу я дома, бражечку-то приходую помаленьку, а дед как придет с работы, так и начинает зудеть — чо корова недоена, чо пол не метен, чо щи не сварены. И знаешь что, я ить так-то добрая баба, да однажды бражка-то кончилась, а тут дед пришел и опять за свое, а у меня голова болит, и похмелиться нечем. И такая, значится, меня злоба взяла — схватила я табуретку, да как дам деду промеж рогов!

Я остановилась на нижней ступени лестницы, посмотрела на ползающих по полу бабок — они, как заправские бомжихи собирали бутылки и складывали их в пакетики.

— Ну что, дорогие мои, вот мы и встретились! — нехорошим голосом сказала я.

Бабки синхронно вздрогнули и развернулись головами ко мне, к двери задами.

— Встала, красавица! — умильно воскликнула Грицацуиха.

— А я, Машенька, тебе блинчиков настряпала, — испуганно сказала бабка.

— Да похрен мне ваши блинчики!!! — заорала я. — Как вы вообще могли со мной так поступить??? Вы ж меня на верную смерть оставили, курицы старые!

Бабка побагровела, открыла рот еще шире меня, собираясь дать отпор, но тут Грицацуиха хорошенько толкнула ее в бок и умильно прощебетала:

— Прости нас, дур старых, по неразумию.

Она вскочила, сбегала в кухню и принесла мне стаканчик с водой:

— На, дитятко, выпей.

Я зло посмотрела на нее, но стакан взяла — сушняк давил по-зверски.

— Сгною! — с ненавистью посмотрела я на бабок.

— Машенька, солнышко, обязательно сгноишь, непременно сгноишь, — снова защебетала Грицацуиха. — Только вот сначала пошли на кухоньку, мы тебе блинчиков принесли, с пылу, с жару, молочко свое, не купленное, вареньице из лесной земляники — сама собирала, ты ж такое любишь, ну пошли, золотая моя…

И хитрая ведьма стала бочком-бочком подпихивать меня в сторону кухни. А я вдруг ощутила что совершенно не злюсь на нее. «Опоила, как пить дать успокоем опоила», — вяло подумала я.