Ангел боли - Стэблфорд Брайан Майкл - Страница 49

Величественный змей, сиявший отраженным светом, ответил:

— Этому плоду он не дал имени, но я называю его ЗНАНИЕ и считаю лучшим и первым из мириадов удовольствий. Я не могу больше один наслаждаться его вкусом, когда в мире остались существа, не распробовавшие это несравнимое наслаждение. Вкуси его, я прошу тебя, возлюбленная Ева!

Ева, не знавшая о лжи, поверила словам змея и протянула руку к плоду, который предлагал ей змей.

Харкендер бы окликнул Еву, то есть Мерси, если бы мог. Он бы закричал как можно громче, что истинное имя плода было ЯД, приносящий БОЛЬ, — но был обречен молчать. Сон был чужим, и не он его видел.

Он смотрел глазами Евы, как она взяла губительный плод в руку и поднесла к губам. Он почувствовал, как она откусила кусочек и дотронулась до мякоти языком. Почувствовал, как она разжевала и проглотила откушенное, несмотря на отсутствие какого-либо вкуса.

И затем, как он и ожидал, он почувствовал её боль.

Он так долго страдал от собственной боли и так уверился в том, что знал худшую боль из возможных для человека — благодаря чуду, позволившему ему выжить там, где погиб бы любой другой, — что не ожидал когда-нибудь почувствовать большую боль.

Он ошибался.

Возможно, думал он, что боль Евы гораздо мягче его боли и по объективным параметрам не является чем-то исключительным, — но чистая и невинная Ева никогда не была в Аду. Ева не знала никаких неприятных ощущений, ей была ведома только приятная сторона восприятия. Боль, неожиданно охватившая её неподготовленное тело, оказалась невероятно ужасной, самой глубокой, на какую только способно любое сотворенное существо.

Так как это была её боль, а не его, Харкендер ощущал её так же, как она, и ничто из уже испытанного им не могло облегчить эту неожиданную муку.

Он знал, что эта ловушка крылась в плоти Евы с момента её создания, поджидая её. Бог создал её невинной и чистой, и хрупкой, и решил в своей божественной мудрости, что это будет наказанием иной невинности, чистоте и хрупкости. Этот момент, как мистическим образом постановил Бог, должен определить сущность её озарения, через которое она научится ужасной истине Его природы, Его Творения, Его божественности.

Ева закричала.

Ева кричала десять секунд, которые могли быть десятью тысячами лет, или десятью миллиардами лет, или десятью вечностями.

Её крик заполнил зарождавшийся космос и отразился от плацентарных стенок бесконечности.

Крича, Ева взглянула в прекрасное лицо Ангела, соблазнившего её, и увидела, что оно превратилось в зеркало, в котором она увидела саму себя.

Мерси, видевшая себя во сне Евой, не могла узнать своего лица, хотя хорошо его знала. Но Джейкоб Харкендер, разделяя её зрение, немедленно узнал это лицо. Он знал, что Мерси может позволить себе быть забывчивой, но у него не было такой возможности, и он о ней даже не мечтал. Он ценил знание, вне зависимости от того, каким ядом ни разрушало бы оно надежды и желания души.

Харкендер узнал лицо и понял, что означал сон.

В зеркале, когда-то бывшем змеем, отражался образ Гекаты.

Ангел Боли был Гекатой.

Плод древа познания получила Геката.

Харкендер понял, даже не просыпаясь из ставшего бесконечным кошмаром сна, что он неправильно истолковал намерения и планы своего хозяина, Зиофелона. Ему следовало наблюдать за Гекатой не потому, что Зиофелон считал её полезной, а потому что факт её существования давал Зиофелону основания для страха.

И пришло время этому страху начать сбываться.

5

Харкендер приехал в заведение Мерси Муррелл поздно вечером. Облачная ночь окутывала Лондон потертым плащом.

Его коляска продвигалась с такой скорость, какую позволяла плотность движения на улице, хотя новый кучер был не в восторге от спешки, к которой его принуждали, — и от того, что первым местом, куда велел ехать новый наниматель, был самый известный бордель в городе. Путешествие оказалось крайне неприятным для Харкендера, но после такого длительного заключения сама возможность оказаться снаружи была достаточно хороша, чтобы компенсировать тряску и ушибы.

Когда Харкендер зашел в маленький театр, вечернее представление уже наполовину завершилось, но он быстро рассудил, что для осуществления своих целей он пришел вовремя. Ничего чрезвычайного ещё не произошло. Гекате пока только снилось её истинное призвание, но магическая сила её сна была так велика, что захлестывала сознание по крайней мере ещё одного спящего. Харкендер не рассчитывал, что пробуждение Гекаты будет таким же медленным и спокойным, как пробуждение Габриэля Гилла; возможно, уже сегодня ночью ему придется противостоять её силе силой его Демиурга. Когда он увидел, что Мерси Муррелл сидит одна, он не удержался от того, чтобы подойти к ней. Она взглянула на него с явным равнодушием, и он достаточно хорошо знал её, чтобы расслышать враждебность в её приветствии, но он понимал, что выглядит крайне уродливо в своем нынешнем состоянии, и нет ни единого шанса на то, что она могла его узнать.

Благодаря длительной связи со сводницей Харкендер немедленно узнал её версию «Похотливого турка». Он спокойно наблюдал сцену порки Софи, ожидая последующей интерлюдии, когда он сможет увидеть Гекату.

Её выход поначалу его разочаровал — такой перепуганной она казалась, но он сосредоточился и крайне внимательно изучал её лицо. Он заворожено смотрел, как калека играет свою роль, утешая подругу, и увидел теплившуюся искренность, с которой она выполняла свою работу. Растущий энтузиазм её игры перекрыл неестественную театральность, и он начал ощущать скрытое в ней волшебство — жар её души. Он мог видеть — хотя сомневался, что это видят остальные зрители, — как чистосердечно она играла роль и как неподдельны были чувства, которые она испытывала.

Он не засмеялся, когда за сценой что-то рухнуло. Напротив, легкие мурашки побежали по его спине, когда он почувствовал ощутимую силу магического потока, нараставшего и волновавшегося с эмоциональным приливом во время её представления. Когда зажегся свет, он снова расслабился.

Миссис Муррелл предложила ему выпить, и он отказался, но вскоре пожалел о своей резкости. Он приехал сюда со срочной миссией, но это не лишало его обыкновенных побуждений и импульсов. Когда-то эта женщина была его подругой, и хотя он использовал её довольно цинично, приятно было снова услышать её голос.

Ему не хотелось её пугать, так что он начал беседу, задав невинный вежливый вопрос о ней самой, затем перешел к не менее невинному вопросу по поводу девушки. Она сразу поняла, кого он имел в виду, и легко согласилась рассказать уже известную ему историю.

Разговаривать с ней оказалось неожиданно приятно, и Харкендер подумал, не смягчила ли странная любовная связь с Корделией Таллентайр его сердце по отношению ко всем женщинам. Но, к сожалению, их разговор быстро прервался.

Досматривая пьесу, чья слабо отыгранная кульминация оставила его равнодушным, он подумал, не выкупить ли на аукционе Гекату, чтобы получить возможность встретиться с ней лично. Однако затем Харкендер передумал. Он хорошо знал устройство дома, и знал не только, как найти её, но и как тайно пронаблюдать за ней. Миссис Муррелл с радостью потворствовала вуайеристам, и комнаты в её заведении были в большом количестве снабжены скрытыми кабинками и щелями для подсматривания.

Он выскользнул из зала до начала аукциона и прошел наверх — в тайную комнату, откуда он мог наблюдать за Гекатой.

Он знал, что она вернется не одна, а также знал, что теперь, когда она стояла на пороге открытия своей истинной природы, любое интенсивной переживание может подстегнуть события. Ему бы не хотелось оказаться причиной этого открытия, но он хотел увидеть, как оно произойдет, так что открывавшуюся возможность сложно было переоценить.

Ему не пришлось долго ждать.

Геката вернулась в свою спальню в обществе невысокого человека лет шестидесяти, с примечательно налитыми кровью глазами. Его волосы уже поседели, но лысеть он не начал, и был явно не склонен к полноте.