Ангел боли - Стэблфорд Брайан Майкл - Страница 57

— Возможно, это хорошо, что он так считает, — сказал Адам Глинн. — На что ему ещё надеяться? Но это не значит, что он прав и надежда действительно существует.

— Мы так близки к истинному Веку Разума, — заявил Стерлинг, — что мне нелегко согласиться с тем, что кто-либо встанет у него на пути. Вы рано предались отчаянию. Я собирался сказать вам это, когда решил вытащить вас из могилы: Глиняный Человек, вы отчаялись слишком рано!

— Всем сердцем надеюсь, что вы правы, — сказал Адам Глинн почти что шепотом. — Но в вашем голосе я слышу гордость, а не мудрость. Если Демиурги вновь пробудились, мне остается лишь признать, что все это было напрасно. История человечества стала пустой насмешкой, бессмысленным экспериментом, и я бы хотел, чтобы вы оставили меня дожидаться конца времен во сне.

— Ваш разум и ваше слабое сердце могут соглашаться с этим, — холодно ответил Стерлинг, — но ваше тело протестует. Оно начало пробуждаться, как только я скинул крышку с вашего гроба. Если Демиург, создавший вас, думал, что он ошибается, то он был неправ. Ваше наследие должно принадлежать человечеству. И если мне хватит времени, я раскрою его тайну, и мы его получим. Было бы у меня время!

Сказав это, он резко повернулся к окну. На улице появился разносчик газет.

— Убийство! Убийство! — кричал он со свойственным его профессии энтузиазмом. — Ужасное убийство в борделе в Ист-Энде! Спешите прочесть! Убийство!

— Было бы у вас время… — откликнулся Адам Глинн так тихо, что его едва можно было расслышать.

2

Стерлинг держал мышь за хвост, поднося её к банке. Она сердито визжала и пыталась извернуться, чтобы укусить его за палец, но не могла дотянуться. Он снял крышку банки другой рукой и кинул мышь в воду. Она начала яростно барахтаться, как попало дергая лапками, но каким-то образом удерживала голову выше уровня воды.

Она плавала недолго. Скользкое существо, притаившееся на дне банки, пронизало воду, извиваясь с потрясающей грацией. Его бесформенная голова, как стрела, ударила мышь в бок и сжала её прочными челюстями. Сплющенное червеобразное тело обвилось вокруг мыши, словно существо было питоном, которого напоминала его расцветка. Жертва почти сразу перестала сопротивляться и начала погружаться на дно бака в свивающихся и сжимающихся объятиях своего убийцы.

— Она высосет всю кровь за считанные минуты, — сказал Стерлинг. — Но это ещё не всё. Затем пиявка вернет забранное, её мощная глотка будет работать как искусственное сердце, закачивая собственную жидкость в сосуды мыши. Этот состав содержит сильный желудочный сок, который со временем растворит большую часть тканей животного, так что их также можно будет высосать. Я думаю, этот способ питания не имеет равного в природе.

— Вы говорите, это пиявка? — Адам Глинн наблюдал за двумя животными, опустившимися на песок. Жертву было почти не разглядеть, её полностью закрывали кольца хищника, и то, что лежало на дне бака, теперь больше всего напоминало птичье яйцо, настолько его форма была близка к эллипсу.

— Я называю это пиявкой, — сказал Стерлинг, — но её предки были не пиявками, это были довольно мелкие плоские черви. Рост не всегда становится условием эволюции, конечно, мои яркие карлики не крупнее, чем жабы и лягушки, бывшие их предками, и имеют почти тот же режим питания. Но увеличение размеров — это такое заметное преимущество, что я старался добиться его у многих новых видов. Большие насекомые становятся довольно неуклюжими, но у этих существ масштаб роста невообразим.

Адам Глинн отвернулся от бака, где, казалось, больше ничего не происходило, и Стерлинг беспокойно пытался уловить выражение его глаз. Те, кому он раньше показывал своих питомцев, испытывали неприязнь, большинству вся его идея начинала казаться отвратительной. Многие чувствовали необычную угрозу в том, что организм так легко подвергался изменениям. Дело было не только в том, что его занятия представлялись некоторым образом богохульными, так как беспокойство охватывало практичных эволюционистов не меньше, чем глубоко верующих людей. Это было естественное чувство страха, странное ощущение неправильности. Словно само знание того, что подобное возможно, могло превратить наблюдателя в чудовище.

Как бы то ни было, Глиняный Человек утверждал, что когда-то жил в мире, где все подвергалось изменениям и ничто не было прочным: мир, в котором бесконечное повторение, ставшее теперь всеобщим правилом размножения, было неожиданным и странным отклонением от нормы. Если в мире и был кто-то, кто мог бы почувствовать искреннюю симпатию к тому, чего добился и пытался добиться Стерлинг, то это был Адам Глинн.

Даже если бы он так страстно не желал изучить бессмертную плоть Глиняного Человека, чтобы выяснить её отличия от обычной смертной плоти, то у него все равно были достаточные основания поднять из могилы человека, написавшего «Истинную историю мира». Даже если воспоминания, записанные в книге, были ложны, как подозревал сам Глиняный Человек, уже то, что кто-то смог вообразить и развить подобные идеи, казалось доказательством изначальной симпатии к работе Стерлинга.

Его гость медленно обернулся, разглядывая все, что показал ему Стерлинг. Свет электричества — которого Адам Глинн никогда не видел раньше — должен был добавлять всей сцене неестественности, но Стерлинг все равно был огорчен, увидев явное неприятие в выражении лица гостя.

— Это не пещера чародея, — сказал Стерлинг, чувствуя, что ему следует подчеркнуть это. — И неважно, какое сходство вы можете обнаружить между моими материалами и теми, что использовались средневековыми алхимиками. Здесь нет колдовства, что бы ни подозревал Лидиард. Все это создано наукой, терпеливым процессом проб и ошибок. Эту новую пиявку создало не мановение волшебной палочки, а тщательный и тяжелый труд, длившийся долгие годы. Не могу даже сказать, сколько яйцеклеток пришлось затратить на то, чтобы получить дюжину новых видов, хотя я в этом отношении не более расточителен, чем сама природа.

Глинн повернулся, чтобы взглянуть на первый из показанных ему вивариев, где сотни странных хрупких созданий передвигались по широким зеленым листьям. Стерлинг знал, что невооруженному глазу они кажутся сделанными из стекла, хотя прозрачный минерал, из которого они образовывали свои миниатюрные экзоскелеты, был на самом деле кремнием.

— Они не похожи на зарисованных Кроссом клещей, — заметил Глинн.

— Выведенные Кроссом особи были своего рода чудовищами, — сказал Стерлинг. — Спутанные клубки волокон являлись отклонением. Если бы он знал, какие яйцеклетки случайно попали в его опыты, то смог бы добиться большего успеха, повторяя их, — и со временем, возможно, преуспел бы в выведении новых, способных к размножению видов. Увы, он заблуждался насчет того, что сам сотворил, поэтому его достижения пропали впустую. Вы знали его?

— Нет, — сказал Адам Глинн. — Я, конечно, слышал о нем, как и вся Англия. Я немного знал Фарадея в то время, когда разгорелась полемика, и он рассказывал мне о работе Кросса, но самого Кросса я не встречал.

— Меня немного удивляет, что вы не пытались его найти, — заметил Стерлинг, раздосадованный тем, что гость не оправдал его надежды. — Из всех жителей Англии вы лучше других понимали, о чем говорят результаты его опытов.

— Вы не поняли меня, — ответил Глинн неловко, но довольно твердо. — Моя ода Веку Разума в этой глупой книге, что я написал, не была хвалой тому, что вы называете наукой, как вы решили. Это было восхваление силы человеческих рук, способных объединиться для совершения великих дел. Моими излюбленными примерами были пирамиды Египта, Колосс Родосский и огромные города: Лондон и Париж. Это чудеса, которые не требовали особого мастерства при проектировании и создании, но только совместных усилий легионов людей. Я пытался найти благо в наиболее странном для меня качестве человечества — способности к совместному творчеству. И Разум, в котором я видел надежду на будущее, заключался не в умении, создавшем так много новых механизмов, но в здравом смысле, который провозгласил идеи свободы, равенства и братства. Вы, кажется, думаете, что я должен понять и поздравить вас с тем, чего вы добились — но если бы вы читали мою книгу более внимательно, вы бы не упустили тот факт, что я не эволюционист. Если, конечно, буквы на страницах все те же, что я писал. Что может быть совсем не так.