Пленники Раздора (СИ) - Казакова Екатерина "Красная Шкапочка" - Страница 77

Девушка скользнула к лавке, на которой затихла, забывшись тяжелым сном, девочка лет восьми-девяти — тоненькая, потная, с безобразными свищами по телу. Дышала она сипло, прерывисто. Лесана потрогала выпуклый лобик Горячий. Аж полыхает.

В глубокой миске, что стояла под лавкой, оказалась вода с уксусом. Обережница уже потянулась к ней, но колдун сказал:

— Не тронь. Я сам, — он достал из печи булькающий горшок и пояснил: — Ты не знаешь, как.

Лесана смотрела на собеседника исподлобья. Ивор не мог ей навредить, это уж точно. Защитная реза и сейчас сияла под серой рубахой. А коли навий знает, как помочь, почему бы ему не позволить? Целителя им не дозваться. Силы же обережницы хватит, чтобы вылечить одного-двоих, но не на всех ребятишек деревни.

Тем временем колдун снял с кипящего горшка крышку, достал из-за пояса нож, рассек ладонь и, щедро роняя кровь в исходящее паром варево, забормотал слова заклинания. Дар сиял ослепительно и вместе с рудой тёк в снадобье.

— Ты уверен, что… — начала было обережница, но наузник прервал её.

— Уверен.

Он перелил кипяток в большую миску, долил ковш холодной воды, снова провел по краям пальцем, заставляя Силу искриться на поверхности и медленно оседать в зелье.

Лесана лишь потрясенно наблюдала происходящее.

Ивор влил девочке в пересохший рот ложку отвара, тем же самым отваром, но перелитым в миску поменьше, протер свищи и язвы, а потом пробежался пальцами по маленькому телу, рассылая Дар.

Затем настал черед двоих мальчишек постарше, которые лежали на печи. После этого колдун склонился над зыбкой, что висела в углу. Младенец спал и на вид был здоров. Но Ивор рассудил иначе. Он выпростал из пелёнок недовольно запищавшего мальчонку, обтёр, общупал с головы до крохотных ножек и напоил горькой травяной настойкой, отчего ребёнок взялся кричать ещё истошнее. Но обережника это не смутило, сноровисто он завернул малыша в сухую холстинку и сунул вопящий сверток в руки Лесане.

— На, держи. Уйми только.

Девушка едва перенять успела.

У неё на руках младенец сразу же замолчал, почмокал маленьким ротиком и уснул, словно не исходил на крик ещё несколько мгновений назад. Обережница положила мальчонку обратно в зыбку.

— Я по другим избам пойду, — сказал тем временем Ивор, беря в руки горшок с отваром.

— Спятил? — Лесана заступила ему дорогу. — Ночь уже. Только перепугаешь всех.

Колдун смотрел на неё тяжелым немигающим взглядом.

— Пропусти.

— Если и пойдешь, так только со мной. Понял?

Он с неохотой кивнул.

…В жизни Лесаны, не такой уж обычной, как у иных, не было, пожалуй, ночи страннее. Навий неведомым чутьем угадывал избы, в которых находились больные дети, девушка стучала в двери и понимала, что люди, там внутри, обмирают от ужаса. А когда обережники появлялись на пороге, несчастные не знали — радоваться им или бояться…

До утра обошли всех и с рассветом вернулись обратно в избу Щура.

Голодный младенец орал в зыбке — красный от натуги и по самые уши сырой, тогда как его старшие братья и сестра спали таким крепким сном, что докричаться их меньшой не мог, как ни старался. Жар у детей пошёл на убыль, свищи зарубцевались.

Лесана решила, что злость в ней будет тем сильнее, чем меньше она поспит. А вот Тамир — бледный и обессилевший — едва поднялось солнце, завалился спать в телегу. Укрылся с головой войлоком и был таков. Резу ему обережница подновила уже спящему. Он даже не поморщился, хотя рана, которую терзали изо дня в день, была воспаленной.

Девушка же запрягла лошадь и отправилась в Юхровку. С ней увязались и несколько купцов из обоза, в надежде хоть за короткий срок сторговаться с юхровскими по каким-никаким мелочам.

Весь расположилась в трёх верстах от Дальних Враг. Ладное поселение — большое, светлое, на берегу старого лесного озера. Красиво здесь было. Особенно нынче — весной. Густой ракитник, покрытый молодыми серебристыми листьями, окаймлял берег, а по черной воде бежала мелкая рябь, на которой покачивалось отражение высоких сосен, неба и облаков. Хорошо как… Что только людям надо?

Четверых путников, в сопровождении обережницы, приняли со всем почтением. Юхровский староста — статный седовласый мужик с красивым лицом и ухоженной окладистой бородой — низко кланялся, зазывал гостей в избу, хотя в душе не понимал, откуда вдруг взялись странники, и что им понадобилось в его маленькой веси. Впрочем, Лесана не заставила деревенского голову томиться в догадках.

Девушка спешилась и спросила вроде бы дружелюбно:

— Как звать-величать тебя, уважаемый?

Мужчина с достоинством ответил:

— Честом.

— Так это ты, Чест, соседней веси в сороке отказал, когда к тебе обратились? — спросила Лесана, постукивая по голенищу сапога нарочно прихваченным с собой кнутом.

Староста, видать, понял, что дело для него принимает дурной оборот, и сошёл с лица. Однако на то он в деревне и главный, чтобы достоинства не терять и в грязь лицом с размаху не падать. Нашёлся быстро.

— Ты не гневайся, госпожа, — заговорил мужик мягко, ласково. — Ведь не со зла не отдал. У меня тут сорок дворов. Своей ребятни не перечесть. А из Враг сорока улетела, пождать лишь и надо было. Мне-то как деревню без вестницы оставить? Оборотни лютуют, кровососы… Да и хворь та же могла нас стороной не обойти. Боязно.

Лесана глядела на него и думала: вот как так? Ведь такой же муж, отец. У самого, поди, семеро по лавкам. Ведь не глупый мужик, и не совсем бессовестный. Бессовестного да глупого не выбрали бы старостой. Так отчего не помог? Отчего отвернулся? Да не просто отвернулся — оттолкнул. Таких же людей, как он сам — с детьми, с бабами. Почему? Боязно, видите ли. Ну что ж…

— Ах, боязно? — протянула обережница. — Понимаю…

Лицо деревенского головы на миг просветлело, но тут же пошло багровыми пятнами. Не первый год жил Чест на свете, да и Лесана была никудышной лицедейкой, иначе как объяснить, отчего мужик попятился?

Впрочем, девушка его удержала. Бороду в горсть взяла да вниз дернула, ибо повыше насельницы Цитадели староста юхровский оказался. Головы на полторы.

— Страшно, значит? — переспросила обережница. — Ну, идём на конюшню. Я тебе покажу, как из Осенённых в крепости страх выбивают. И страх. И дурость.

Да так и поволокла за собой до ближайшего двора.

Как Лесана секла старосту, слышала вся деревня. Кнутовище о спину сломала, зато сон, словно рукой сняло.

— И запомни, Чест, ещё раз хотя обойдешь кого помощью, самолично приеду и голову отмахну, — сказала девушка и отшвырнула в угол бесполезный уже, измочаленный кнут. — А сороку свою ты нынче отправишь. И к лапке вот, грамотку прикрепишь. И не дай тебе Хранители, не выполнить.

Обережница бросила скорчившемуся на земле мужику тоненькую полоску бересты, исчерченную резами — нынче утром написала в Броды, чтобы отправили сороку в Дальние Враги, их-де, сгинула.

— Мира в дому, — сказала уже от дверей.

Как не посекла от души, а всё одно, прохрипел юхровский голова вослед:

— Мира…

Гнида бородатая.

Время — диковинная величина. То едва ползет оно, то вскачь несется, то неспешно течёт, а то замирает и, кажется, будто застыло навсегда. Или, бывает, для тебя миг тянется и длится, а для другого кого — пролетает быстрее птицы.

Об этом думала Клёна, глядя на Фебра.

Её время нынче тянулось, словно прошлогодний мёд. А его, должно быть, мелькало короткими ослепительными вспышками между пробужденьями. Девушка помнила, каково было ей выздоравливать прошлым летом, а ведь ратоборец изранен куда сильнее. Так что дни, которые для неё едва ползли, для него проносились пёстрым хороводом, в котором ни лиц не узнать, ни слов не разобрать.

Как-то само-собой получилось, что хлопоты об израненном вое целители, не сговариваясь, доверили дочери Главы. Видать, распознали робкую девичью радость — Фебр шёл на поправку. Он уже не метался в жару, хотя по-прежнему спал больше, чем бодрствовал. Однако нынешний сон не был наведен дурманными травами, то было забытьё, дарующее исцеление и так нужный изъязвлённому телу отдых.