День гнева (Недобрый день) - Стюарт Мэри - Страница 93

Рана закрылась, но болезненная слабость не прошла. В первый день он проехал чуть более восьми миль, восхваляя про себя мерное упорство коняги, который ему достался. Повинуясь внутреннему чутью, он ехал на север. Ту ночь он провел в лесной чаще, в заброшенной хижине дровосека; при нем не было денег на то, чтобы заехать на постоялый двор, а братья не смогли выделить ему ни одной монеты. Что ж, ему придется жить, как живут они (сквозь дрему смутно думал он, кутаясь для тепла в плащ в ожидании сна): подаянием. Или трудом.

Эта мысль, показавшаяся после стольких лет при дворе такой странной, вызвала у него горькое веселье. Труд? Труд рыцаря — война и битвы. Лишь самый незначительный и бедный из правителей возьмет к себе безоружного воина на захудалом коне. И любой правитель станет задавать вопросы. Итак, какой труд?

Ответ явился ему из облаков надвигавшегося сна, со скисшим весельем, но и с чем-то сродни застарелой тоске. Поставить парус. Рыбачить. Копать торф. Растить скудный урожай зерна и собирать его.

Сова, пролетая низко над кровлей хижины, издала высокий, неистовый крик. В полусне, мысленным взором уже видя себя на краю северного моря, Мордред услышал в нем крик чайки. Этот крик явился ему частью решенья, казалось бы, давно принятого. Он вернется домой. Однажды его уже прятали там. Там он спрячется вновь. И если придут его искать на островах, им будет нелегко найти его. Ему не пришло в голову мысли иной, кроме поисков убежища, столь упрочились в его отравленном бредом сознании ложь Гахериса и собственные заблужденья.

Он повернулся на бок и уснул; в лицо ему дул холодный ветер, а в сон врывались крики чаек. На следующий день он повернул на запад. Две ночи подряд он спал под открытым небом, избегая монастырей и христианских общин, где мог бы услышать о том, что Артур разыскивает его. Третью ночь он провел в крестьянской хижине, разделив с хозяевами остатки черствого хлеба, что дали ему братья, и наколов дров в уплату за ночлег.

На четвертый день он выехал к морю. Он продал лошадь; вырученных за нее денег едва хватило на то, чтобы оплатить проезд на север на маленьком, едва державшемся на плаву суденышке, которое последним покидало порт, направляясь на острова, прежде чем зима закроет проливы.

Тем временем Гавейн вернулся в Камелот. Артур послал ему навстречу Борса, чтобы тот подробно поведал ему обо всех обстоятельствах трагедии, а также попытался, насколько возможно, утишить горе Гавейна по смерти Гарета и Агравейна и его гнев и ярость на их убийцу. Боре сделал, что мог, но все его слова, все его утвержденья о том, что королева ни в чем не повинна, его рассказ об опьянении Агравейна и о его обычной (в те дни) склонности к насилию, о зловещих намерениях Гахериса, о нападении на безоружного Бедуира и беспорядочной схватке в скудно освещенной опочивальне… Что бы Борс ни говорил, ничто не трогало Гавейна. Он только и твердил, что о незаслуженной гибели Гарета и, как начал уже уверяться в том Борс, с нею одной ел и спал, ее одну видел во снах.

— Я встречусь с ним и, когда это произойдет, я убью его. — Вот и все слова, какие удавалось добиться от него Борсу.

— Он отослан от двора. Король изгнал его. Не из того, что тень может пасть на королеву, но…

— Для того, чтобы держать его от меня подальше. Ну что ж, — тяжело отвечал Гавейн, — я подожду.

— Если ты и впрямь убьешь Бедуира, — в отчаянии возражал ему Борс, — будь уверен, Артур прикажет казнить тебя самого.

Тогда на него обращался жаркий, налитый кровью оркнейский взгляд.

— И что с того? — Взгляд скользил в сторону.

Гавейн поднял голову. Впереди перед ними маячили золоченые башни Камелота, и звон колокола медленно плыл, эхом отдаваясь от воды, подступавшей к самому тракту. Они поспеют на похороны Гарета.

Боре увидел, что по щекам Гавейна катятся слезы, и, придержав своего коня, так чтоб тот отстал, не сказал больше ничего.

Что еще было сказано между Гавейном и его дядей Верховным королем, никто никогда не узнал. Большую часть дня они провели, запершись в личных покоях короля: удалились туда сразу после похорон и там пробыли всю ночь до ранних предрассветных часов. После этого, не сказав никому ни слова, Гавейн прошел в свои комнаты и проспал шестнадцать часов кряду, затем он поднялся, облачился в доспехи и выехал на учебный плац. В тот вечер он отобедал в городской таверне, там же с девицей остался и на ночь, а на следующий день вновь появился на плацу.

Восемь дней и ночей провел он так, не говоря ни с кем, разве что по срочному делу. На девятый день он под охраной оставил Камелот и проехал несколько миль до Инис Витрина, где стоял пришвартованный королевский корабль, самый новый “Морской дракон”.

Корабль поднял золотой парус, развернул стяг с алым драконом на волю осенним ветрам и, подняв якорь, полным ходом пошел на север.

Тем Артур намеревался достичь разом две цели: услать смутьяна как можно далее, отделив его от столицы отрезвляющими ветрами пространства и времени, и занять делом измученный и исполненный гнева дух Гавейна.

Король сделал самый очевидный шаг, тот, о котором Мордред даже не подумал. Гавейн, король Оркнейских островов, возвращался домой, чтобы взять под свою руку наследное королевство.