Многорукий бог далайна (Илл. А. Морозова) - Логинов Святослав Владимирович - Страница 103

Зря он не пошел на поварню сам. Там было бы не так одиноко. Старик развел бы огонь, а он приготовил бы себе ароматную рассыпчатую кашу с толченой корой туйвана и ростками хлебной травы. Как странно — тайная привязанность, которой он всю жизнь стеснялся, как чего-то стыдного, унижающего его величие, осталась единственным, что не предало его. В самом деле, напрасно он не взялся за стряпню. Сыграл в величие и теперь будет давиться заквашенной размазней, какой лакомятся простолюдины.

В соседнем зале раздался шум, послышалось невнятное восклицание, звонко ударили костяные створки дверей.

— Эгей! Что там? — позвал ван.

Он вдруг подумал, что за три дюжины лет, что старый слуга разжигает ему огонь, он не удосужился узнать его имени и теперь даже не может позвать единственного оставшегося рядом человека.

Двери распахнулись, в зал ввалился огромного роста мужчина. В руке он сжимал обоюдоострый тесак — знак власти одонта. Безумный взгляд упрятанных под бровями глаз ожег вана.

— Ты кто такой? — на выдохе спросил незнакомец.

Ван выпрямился и стукнул в пол посохом.

— А!.. — догадался вошедший. — Ты и есть ван? Это о тебе столько всего рассказывают? Да мне одного ногтя хватит, чтобы тебя в нойт растереть. А я-то думал ты бог знает какой богатырь…

— Кто таков? — гневно спросил ван. — Как ты посмел ворваться сюда?

— Я? — щербато осклабился громила. — Мое имя — Боройгал. Я верный слуга вашего величества, хотя вы, скорее всего, и не слыхали обо мне. Еще бы, таких как я у вас многие дюжины. Я был ушами вана на Свободном оройхоне, я служил вам, живя на угловых землях у Хооргона. Я оставался верен вану даже когда Суварг назначил меня одонтом! Вот!.. — Боройгал взмахнул тесаком, и ван с дрожью заметил, что лезвие испачкано в крови. — Я всю жизнь был ухом вана, — Боройгал уже кричал, — а ты и не слышал обо мне!

Ван собрал остатки мужества и, стараясь выглядеть грозным, проговорил:

— Я не знаю, кто ты такой, но если ты немедленно не уберешься, я прикажу тебя казнить!

— Позовешь стражу! — сквозь хохот выкрикнул Боройгал. — Видел я твою стражу — дедуля с кашкой!.. — Боройгал скорчил плаксивую мину и пропищал: — Остановись, нечестивец, ибо там ожидает великий ван! Я такую стражу в шаваре видал! Может, ты еще и палача позовешь? — негодяй вплотную приблизил зловонное дыхание к лицу государя. — Так я и есть палач вашей сухости. Последние годы я служил вам на западных землях при одонте Юхаазе. Но больше я никому не служу, понял ты, слизняк!

От внезапного толчка ван сел на скамью, цепкие словно у Ёроол-Гуя пальцы убийцы обхватили его горло. Бросив мешающий тесак, Боройгал сорвал с головы монарха волнистый обруч короны.

— Теперь я буду ваном, потому что ты не смог! Ты не поймал илбэча! Я всю жизнь карабкался наверх, зубами цеплялся, чтобы вылезти из нойта, но едва я добивался хоть чего-то, как илбэч менял мир, и я снова оказывался в грязи. А ты сидел во дворце и ничего не делал! Да если бы у меня было столько власти и солдат, я поймал бы его в две недели! Если бы я просто хоть раз встретил его лицом к лицу, уж я бы узнал его!..

«Какая у него маленькая голова, — судорожно подумал ван, — даже новая корона будет ему велика…»

Жесткие пальцы на горле сжались, ван задергался, стараясь слабеющими руками освободить сдавленную шею, заперхал, перед глазами поплыл кровавый туман…

Два месяца Шооран проработал вместе с земледельцами. Они расчищали участки, сначала вручную, потом догадались выжигать кусты и сорную траву, а землю рыхлить костяными мотыгами. Бережно высаживали в подготовленную землю принесенные сверху корневища и через месяц получили первый урожай. Он был невелик, одно поле не могло прокормить всю прорву народа, но это был знак надежды, и вскоре берег реки был разбит на привычные, милые взгляду квадраты полей.

Бовэры тоже прижились в огороженных бассейнах, хотя речных водорослей им не хватало, и их приходилось подкармливать свежей травой и сеном. Толпы людей распугали в окрестностях дичь, так что охотники уходили в поисках добычи все дальше от поселений. Зато в лесу, прямо под открытым небом высыпала масса наыса. При виде знакомой пищи люди забыли осторожность, и многие поплатились жизнью за чрезмерную доверчивость. Зато уцелевшие научились отличать, какие грибы можно есть, а какие следует обходить стороной.

За эти два месяца сверху было спущено все, что можно сдвинуть с места. Даже молодые туйваны были выкопаны и пересажены на новую почву.

Жизнь налаживалась, и единственный человек, который не нашел себе места, был Шооран. Кажется, он состоял при деле, работал как и все, но каждый взгляд, любое слово окружающих давали ему понять, что он не такой. Шоорана боялись, а когда случались несчастья, как например, в случае с грибами, Шооран чувствовал сгущающуюся вокруг ненависть. В такие минуты лишь страх защищал его от недоброжелательства толпы. Была здесь какая-то глубокая, но закономерная несправедливость — все удачи в новом мире люди приписывали своей силе, уму, ловкости; в бедах — винили илбэча, вытолкавшего их сюда.

Дважды за это время о Шооране вспоминали власти. Один раз — почти сразу, когда еще не был засажен первый участок. Тогда Шоорана вызвали в ставку, напялили на него до нелепости пышный наряд и вместе с огромным посольством направили в обход бывшего далайна, на восток, где разведчики встретили еще одну колонию людей.

Когда обвалилась стена и потухли авары, многие бросились пытать счастья за очерченной границей. С обрыва спускались бунтовщики и цэрэги, выжившие сектанты-общинники и еще неведомо кто. Спускались в одиночку и группами, оставляя на стене веревки для подъема или навсегда отрезая себе путь назад. Часть этих людей выходила к поселкам, основанным Ээтгоном, и присоединялась к ним, принимая законы страны изгоев, многие гибли, не умея приспособиться. Кое-кто выживал, но не имея достаточно средств, вел существование мало отличное от жизни диких зверей. Всех этих людей нельзя было сбрасывать со счетов, но и серьезной проблемы они не представляли. А теперь выяснилось, что на дальнем, самом засушливом конце мира одонт Моэртал сумел сохранить государство и организовал исход уцелевших на иные земли.

Результаты переговоров Шоорана не волновали. В конце концов — земля теперь большая, как-нибудь ее поделят. Если Ээтгон считает, что присутствие в его стане илбэча может принести какие-то выгоды, то Шооран не станет возражать и будет послушно принимать важные позы. Больше от него не может требовать никто.

В свите Моэртала Шооран увидел несколько знакомых лиц. Особенно порадовала встреча с Турчином. Бывший сослуживец щеголял уже в достоинстве одонта, хотя, конечно, никакого управления Моэртал ему не доверял. Просто Турчин добросовестно служил, успешно командовал двойной дюжиной солдат, и Моэртал, не затрудняясь подысканием иных званий, вручил ему костяной тесак. Шоорана Турчин в очередной раз не узнал, смотрел на него с опасливым восхищением и приблизиться не решался.

Зато Моэртал сразу подошел к илбэчу и уважительно обратившись на «вы», но не изменяя привычной утвердительной манере, спросил:

— Мы уже встречались прежде. Ваше лицо мне знакомо.

— Я служил у благородного одонта цэрэгом, — напомнил Шооран, — а потом выпустил из тюрьмы сказителя Чаарлаха и дезертировал сам.

— Это я хорошо помню, — сказал Моэртал. — Значит, старый пройдоха все-таки знал, кто илбэч. Вот почему он вел себя так дерзко.

— Он ничего не знал, — возразил Шооран. — Он вел себя храбро, потому что был бесстрашен.

Этой короткой беседой и ограничилось участие Шоорана в государственных делах. Через день он отправился обратно, рыхлить приречный перегной.

Второй раз Шоорана потребовали для дальней экспедиции. Скороход, прибежавший на поле, задыхаясь, сообщил:

— Ээтгон зовет к себе. Охотники нашли алдан-тэсэг!

Отряд вел сам Ээтгон. За два месяца жизнь в колонии наладилась, и повелитель не боялся оставить подданных одних. Путь оказался неожиданно долгим, хотя алдан-тэсэг они увидели на восьмой день путешествия. Он огромным светлым куполом возвышался над лиловеющей линией горизонта. Казалось, до него можно дойти за несколько часов, от силы, за день, но проходили сутки за сутками, а исследователи никак не могли добраться к подножию.