Тайны митрополита - Ремер Михаил - Страница 33

И ведь чем больше думал, да сопоставлял, да слова товарища своего вспоминал, так и все больше казалось ему, что само провидение не желало пускать пенсионера в Москву, подсовывая сначала Некомата, потом – всадников этих, а потом и хворь. Так, словно бы камень за камнем в торбу добрасывая, говоря: «Не иди! Худо в грядущем твоем наступит!» Но трудовик, по привычке своей переть против течения и обстоятельств всех, предпочитал не замечать их, напролом двигаясь… Хотя и оправдание тут было: князя на ноги ставить надо было. Вон как оклемался тот, так и у трудовика все мало-помалу выровнялось. Оно как сума та освобождаться начала. А раз так, то вновь в голову мысли полезли: река он или щепка в водах судьбы, раз такими знаками высшие силы корректируют его движение по траектории собственной судьбы. И получалось в конечном итоге так, что до гордого звания «хозяин собственной судьбы» ну никак не дотягивал он. Хотя и щепкой назвать ну вряд ли кто решился бы.

Ворочаясь и так и сяк, Николай Сергеевич, наконец поднялся на ноги и, накинув на плечи тулуп, тенью, так, чтобы ненароком не разбудить спящую в женской половине Матрену, выскользнул на крыльцо.

Морозило. Крепко. Задорно. Так, что щеки тут же прохватило легким пощипыванием, а по еще не восстановившемуся телу прошлась дрожь. С непривычки даже закашлялся Николай Сергеевич. Впрочем, то быстро прошло, и пришелец, облокотившись на ладно скроенные перила, залюбовался окружающим. Город. Пусть бы даже по современным меркам – село, но по сравнению с кельями Троицкого монастыря – мегаполис. Сонный, с невысокими срубами, ночью больше смахивающими на кем-то умело сделанную аппликацию. В нос ударили уже забытые запахи: едкие – из конюшен да коровников, сладкие – из-за стены Кремля, где сейчас вовсю ставились срубы взамен пожженных при наступлении Тохтамыша, прогорклые – из тут и там разбросанных погребов. Сонный брех собак, с тоски воющих на блюдце луны, крики петухов, да гулкие удары колотушек ночных сторожей, выхаживающих взад-вперед по вверенным территориям. А над всем этим – раскинувший свои крылья Млечный Путь. Безмолвный, неподвижный и величественный. Невольно залюбовавшись всем этим, Булыцкий и не заметил, как рядом, словно бы ниоткуда, появился сухой старик, замотанный в неимоверное тряпье.

– Подай, мил-целовек, на хлебуфек, во имя Хлиста! – проблеял он над самым ухом пенсионера, однако, не получив желаемого результата, тут же потеребил задумавшегося пенсионера. – Не погуби дуфу грефную.

– Чего? – очнувшись, пришел в себя Николай Серегеевич. – Ты чего тут?! – недовольный, что его покой был так грубо потревожен, набычился он, но тут же расслабился, поняв, что это – обычный нищий.

– Мил-целовек, не сгуби! – трясясь от холода, прогудел тот, едва шевеля разбитыми в кровь синими губами.

– Чей будешь-то? – глядя на несчастного, поинтересовался пришелец.

– А ницей. Ни роду, ни боялина, ни княся[75], – горько усмехнулся мужик.

– От того, что ли, на улице-то? – засуетился Булыцкий. – Не в сенцах-то чего?

– Хто ш последи ноци-то пустит? – сверкнув единственным глазом, огрызнулся тот.

– А ну, заходи, – распахнув дверь, пригласил Николай Сергеевич горемыку.

– Спасибо тебе, мил-целовек, – со статностью, никак не вязавшейся с внешностью, поклонился попрошайка. Затем, заметив недоумение в глазах собеседника, охотно пояснил. – Твелские мы. Мафтеловыми были, – зло сплюнул под ноги. Затем, следуя приглашению Булыцкого, поклонившись, прошел в дом.

– А здесь чего? – едва только незнакомец устроился у догорающего очага, поинтересовался трудовик.

– А то как ше, – жадно тянясь к огню, пробухтел тот, – княсья чего-то там вновь не поделили да алмиями длуг на длуга пошли. Мы со стариками да бабой, как пло то ушлыхали, так с мальцами в клепость тикать плосились… та с сосунками лазве утецешь-то? – шелелявил тот беззубым ртом. – Нас татале нагнали пелвыми, – хмуро замолчал он. – Потом, чуть подумав, добавил. – Бабу с девками к себе заблали, а мальцов, что защищать полезли, посекли. Лвать готов был! Субами! Кохтями! Что звель дикий! В глотку одному впился волком голодным. Насилу отодлали. Саблей в молду двинули… Ладно, хоть лукоятью; зив остался, хоть и без глаза. А может, бошку бы лучше снесли прочь; чего мне бобылем-то по свету шастать.

Теперь пусть при неверном, но свете костра, у Булыцкого появилась возможность хоть бегло, но разглядеть незнакомца. Невысокий, ссутулившийся и какой-то зажатый. Правый глаз был выбит мощным ударом чего-то тяжелого. В кровь разнесенные передние губы, выбитые передние зубы и, судя по тому, как кровила рана, произошло это не так давно, хотя, по рассказам судя, времени с осады Твери уж о-хо-хо сколько утекло, рыскающий по всей хате взгляд; Николай Сергеевич насторожился.

– И с тех пор не заживет никак? – придав лицу равнодушное выражение, поинтересовался пенсионер. – Вон, губы до сих пор кровят!

– С длушинником долоху не поделили, – мрачно отозвался тот. – Пьяный да садилистый. Как начал на молодуху садилаться, а я восьми да слово скаши попелек. Тот и ласбилаться не стал. Двинул в молду…

– А ты чего? А те, кто вокруг? Что, слово даже никто поперек не сказал?

– Кто я такоф?! – насупился собеседник. – Никто! И убить такого не хлех! А ему и потеха, да перед бабой той класануться; вон, мол, лихой какой! Сирого-то только ленифый не тлонет, – с горечью закончил он.

– Сирые на дружинников не лаются, – отвечал Булыцкий.

– А задираться нечего, – хмуро буркнул тот. – А то, как дружинник, там словесами сламными досфолено. А пелед Богом все лавны; хоть ты и убогий или латник. Я тоше заносился буть сдолоф! Тепель вот са холдыню сфою ласплачифаюсь.

– За гордыню? – невесело усмехнулся Булыцкий. – А что гордыня-то есть?

– Голдыня? – пожал тот плечами. – Голдыня – выше Бога себя стафить. Голдыня, по-своему все латить, да пес охлятки на запофети пожьи. Голдыня – воклух не фидеть никохо.

– И князь, ежели беда, да по-своему ладит все, тоже в гордыни?

– Ешели над семлей его педа – так и не хортыня. То от лиха уперечь – поль селдесная. А как по семлям по сосетским да с волохом на палу идти, так и холдыня! Как налот с семель опшитых слывать, так и голтфня. Кому хуто от тохо, что мы на землях своих плишились? Нашто слывать пыло? Вон, налод млет! Как улозай: пот симу самую внять с земли, да на чушбину.

– Так и задираться не надо было, – ответил Булыцкий. – Михаил Васильевич вон князю Московскому бед сколько наделал. И еще, не дай Бог столько же наделал бы! Предателей вон укрыл за стенами своими! Тебе-то почем знать: может, большую беду он так отвел в сторону? Других хулить, всего не понимаючи, не гордыня разве?!

– Шипко мудлено говолишь, – подумав, покачал головой калека. – Та только плок есть в словах твоих. Ты плости, ешели слофа мои опители тепя. Мош и зря я князя хулю та и ф доме твоем. Нет, чтобы спасипо сказать; плиютил доблый шеловек, та помелснуть как сопаке не тал, а я – са свое. Ясык так то топла не тофетет! – зачем-то перекрестив рот, закончил он.

– Есть будешь?

– Ухостишь, так и пуду, – кивнул тот.

– Сиди. – Булыцкий поднялся на ноги и подошел к котомке, в которой теперь всегда хранил немного сухарей. Затем, зачерпнув воды, протянул все хозяйство горемыке.

– Спасипо, мил-шеловек, – прошепелявил тот, неловко кланяясь. – Третьего дня ни росинки маковой во рту.

– На здоровье, – кивнул Николай Сергеевич, глядя, как гость жадно набросился на нехитрое угощение. Чуть размочив очередной сухарь, он хватая, как пес, боковыми уцелевшими зубами краюху, с треском разгрызал ее и глотал, почти не пережевав. Лишь только заглушив острый приступ голода, он, остепенившись, принялся неторопливо и статно разжевывать черствые хлеба.

– Спасипо тепе, мил-шеловек. А теперь и честь знать пора, – покончив с сухарями, незнакомец засобирался.

– Куда собрался-то?!

– Кута глаза глятят, – просто отвечал тот. – Наколмил, отоглел, уму-расуму наушил. Поклон тепе са то семной. А тепель и честь пола снать. Влемя нынче постнее, почивать тебе пола, хозяин.

75

В описываемые времена одной из важнейших характеристик человека была принадлежность. Будь то род, князь или боярин. Человек, по тем или иным причинам оставшийся один, автоматически становился изгоем, потерявшим права. Даже убийство такого не каралось.