Шаг за черту - Рушди Ахмед Салман - Страница 60

Разумеется, мне хорошо известно, что я не единственный писатель, подвергшийся гонениям. Последние три года я не жалел усилий, объясняя, что словами «богохульство» и «ересь» клеймятся многие авторы, особенно в мусульманской среде. Я постоянно пытаюсь напомнить людям, что мы имеем дело с войной, развязанной против свободы разума в борьбе за власть.

Любые попытки запретить свободное выражение убеждений преступны, и главным образом потому, что они обделяют человечество, как нынешнее, так и будущее, и тех, кто придерживается этих убеждений, и особенно тех, чьи взгляды расходятся с ними. Ибо если это убеждение истинно, то не разделяющие его лишаются возможности перейти от заблуждения к истине; если же оно ложно, они теряют не менее важное преимущество — возможность более четко уяснить истину, которая рождается в столкновении с заблуждением.

Я пересказываю здесь слова Джона Стюарта Милля из его замечательного эссе «О свободе». Удивительно, сколь многое в этом эссе созвучно делу «Сатанинских стихов». Требование запретить этот роман и, по сути, уничтожить автора — это как раз то, что Милль называет «допущением собственной непогрешимости». Выдвигающие такие требования делают это, согласно Миллю, поскольку считают книгу и автора «безнравственными и нечестивыми».

Но, пишет он, в этом случае допущение непогрешимости наиболее опасно. Именно в таких случаях люди совершают ужасные ошибки, которые у последующих поколений вызывают ужас и изумление. Милль приводит в пример судьбу Сократа и Иисуса Христа. Сюда же можно отнести и случай с Галилео Галилеем. Все трое были обвинены в богохульстве и ереси. Все трое подверглись нападкам фанатиков. И именно они, что очевидно для каждого, стали основателями философских, религиозных и научных традиций Запада. А потому можно утверждать, что богохульство и ересь не преступления, но дерзания человеческой мысли, с помощью которых она совершает самые важные открытия. Творцы эпохи Просвещения в Европе, которым доводилось сталкиваться с фанатиками-изуверами, знали это. В свое время Вольтер опасался именно Церкви, а не Государства, когда советовал писателям жить как можно ближе к границе, чтобы в случае нужды было легче сбежать. Но ныне писателя и границы не спасут, если правит бал новая форма терроризма — терроризм, поддержанный установлениями духовных лиц и денежным поощрением.

Многие заявляют, что история с Рушди — исключительный случай и никогда не повторится. Такая самоуспокоенность — это тоже противник, с которым надо бороться. И я вновь обращаюсь к мыслям Джона Стюарта Милля.

Изречение о том, что истина всегда торжествует над гонениями, можно считать одной из тех благоглупостей, которые легко опровергаются опытом. История изобилует примерами, когда гонения одерживают верх над истиной. Пускай и не навсегда, но на многие столетия она может оказаться побежденной… Гонения всегда одерживают верх, за исключением тех случаев, когда отступники образуют настолько сильную партию, что с ними нелегко разделаться.

Все очень просто. Религиозные гонения никогда не вызываются нравственными причинами, это всегда борьба за власть. Победить нынешних мракобесов необходимо, чтобы доказать им, что наша власть не менее сильна, что нас больше и мы не менее решительно настроены. Здесь одной воле противостоит другая.

Свободное общество — это общество в движении, а всякое, движение сопровождается трением. Свободные люди высекают искры, и это самый верный признак свободы. Тоталитарное общество стремится вытеснить множество истин свободы одной-единственной истиной власти, светской или религиозной; остановить движение общества, загасить искру. Отавная цель несвободы — наложить оковы на разум.

Творческий процесс подобен развитию свободного общества. Множество подходов, множество точек зрения на мир сталкиваются в сознании художника, высекают искру — и рождается произведение искусства. Художнику бывает нелегко переносить такую внутреннюю борьбу, а уж тем более объяснить ее. Дени Дидро, величайший романист-философ французского Просвещения, говорил о том, как в нем спорят между собой атеистический, материалистический рационализм и глубокая потребность в духовной и нравственной основе. «Меня приводит в ярость, — писал он, — когда мой разум погрязает в бесовской философии, которую отвергает моя душа».

Еще более великий писатель, Федор Достоевский, страдал оттого, что абсолютная вера в его душе сосуществует с полным неверием. А до него Уильям Блейк сказал в похвалу Мильтону, что этот благочестивый гений, будучи поэтом, естественно, принадлежит к партии Дьявола. Внутри каждого художника — внутри человеческого воображения вообще — Ад и Рай сочетаются, если перефразировать Блейка, браком.

Июль 1992 года.

Прошел год со дня подлого убийства профессора Игараси, но я до сих пор не могу смириться с этим. Я до сих пор испытываю тот же ужас, гнев и страдание, которые почувствовал, когда узнал об этом. Память хранит и горький, тяжелый привкус от торжествующих возгласов некоторых мусульман-японцев.

Мне пришло в голову, что, может быть, самое важное — это не смиряться с непереносимым. В наши дни мир быстро теряет интерес к одному и увлекается другим, легко забывая о том или ином событии, какую бы сенсацию оно когда-то ни произвело. Но в данном случае такая забывчивость стала бы оскорблением памяти профессора Игараси. Никогда нельзя смиряться с тем, что человека убивают во имя какого бы то ни было бога или идеологии. В таких случаях убийцам нет никакого нравственного оправдания.

Я не был знаком с профессором Игараси, но он был знаком со мной, поскольку перевел мою книгу. Перевод создает особый род близости, дружбы, и я скорблю о гибели профессора Игараси, как если бы он был моим другом. Я верю, что народ Японии не смирится с этим убийством.

Я читал, что появились свидетельства, позволяющие связать это убийство с деятельностью ближневосточных террористов. Я бы сказал так: кем бы ни были исполнители убийства (а мы знаем, что многими ближневосточными террористами управляют из Тегерана), истинным убийцей стала фетва Хомейни.

По этой причине и в память о погибшем, выдающемся ученом и переводчике моей книги Хитоси Игараси, я призываю народ и правительство Японии потребовать, чтобы угрозе терроризма был положен конец. Первой жертвой фетвы пал гражданин Японии. Япония может способствовать тому, чтобы эта жертва стала последней.

7 февраля 1993 года.

Четыре года. Прошло четыре года, а я все еще жив. Странным образом это ощущается как победа и поражение одновременно.

Почему победа? Потому что, когда я 14 февраля 1989 года получил известие из Тегерана, моей первой мыслью было: мне конец. Я вспомнил стихи моего друга Реймонда Карвера, которому врач сообщил, что у него рак легких: «Он сказал, если вы набожный человек, почему бы вам не стать на колени в лесу и молить Господа… / Я ответил, что не делал этого до сих пор, но прямо сегодня к этому приступлю».

Но я не набожный человек. Я не стал на колени. Я дал интервью на телевидении и выразил сожаление, что не сделал книгу еще более критичной. Почему? Потому что, если лидер террористического государства объявляет о намерении убить тебя во имя бога, тебе остается либо бушевать, либо скулить. Скулить я не собирался. А поскольку убийство объявлено именем бога, то о боге начинаешь думать гораздо хуже.

Потом я подумал: если бог существует, то вряд ли его беспокоит роман «Сатанинские стихи», потому что какой он бог, если его престол может поколебать какая-то книжка? С другой стороны, если бога нет, то и беспокоиться некому. Так что это конфликт не между мной и богом, а между мной и людьми, которые, как однажды заметил Боб Дилан, считают, что они могут позволить себе любую дьявольщину, потому что бог на их стороне.