Шаг за черту - Рушди Ахмед Салман - Страница 72

Октябрь 1994 года.

Бангладешская писательница Таслима Насрин вынуждена отказаться от поездки во Францию, потому что французские власти решили выдать ей визу всего на одни сутки, на том странном основании, что не могут гарантировать ее безопасность.

Это тревожная новость. Франция не может гарантировать ее безопасность? Именно Франция? Лиссабон, Стокгольм, Ставангер[189] могут гарантировать ее безопасность — а Париж не может? Министр внутренних дел Франции Шарль Паскуа склонен представляться сильным человеком; тогда почему же он расписывается в бессилии Франции? По своему опыту знаю, что в таких случаях довод «безопасности», как правило, прикрывает настоящие, более циничные мотивы. Тем из нас, кто восхищается культурой Франции, кого вдохновляет вклад Франции в дело свободы личности, представляется принципиальным, чтобы правительство Франции изменило свое решение. Франция не должна закрывать двери перед теми, кого преследуют враги свободы, Франция должна раскрыть для них объятия — не тупик для загнанного беглеца, а надежное прибежище. Я призываю господина Шарля Паскуа и правительство Франции срочно пересмотреть свое решение.

Октябрь 1995 года.

День покушения на Вильяма Нюгарда стал одним из самых горьких дней в моей жизни. (Разумеется, в его жизни это еще горший день.) Я постоянно звонил в Осло, справляясь о его состоянии, а между звонками старался внушить самому себе уверенность: он крепкий человек, спортсмен, он выживет. Но, узнав, что его жизнь вне опасности, я понял, что до того самого момента не верил, что он выживет. Затем я узнал, что «ему удастся полностью выздороветь», и всерьез задумался, не следует ли мне оставить свой всегдашний скептицизм и уверовать в чудеса. Я выступил по норвежскому телевидению с чувством такого облегчения, что даже смог пошутить. У него всегда были проблемы со спиной, сказал я, а теперь появилась проблема посерьезнее.

В последующие дни мне было не до шуток. Я не мог избавиться от мысли, что мой друг и издатель получил пули, предназначенные мне. Меня переполняли — попеременно и сразу — самые разные эмоции: гнев, беспомощность, решимость и, само собой, чувство вины. Между тем коллеги Вильяма по издательству «Ашехуг» восприняли этот вызов с великим мужеством и стойкостью. Они, не колеблясь, продолжили публикацию моей книги: даже увеличили тираж. Когда Вильям окреп настолько, что мог разговаривать по телефону, он сказал мне непривычно слабым голосом нечто необыкновенное. «Хочу, чтобы вы знали, — были его первые слова, обращенные ко мне, — как я горжусь тем, что стал издателем „Сатанинских стихов“».

Вильяму не нравится, если его называют героем, но в тот день я понял, насколько стоек он в своих убеждениях и тверд в устоях.

После выздоровления Вильям отстаивает эти убеждения в серии блестящих статей и выступлений, защищая свободу, и его негодование против тех, кто этой свободе угрожает, вызывает глубокое уважение. Читая его высказывания, я порой натыкаюсь на слова, которые меня поражают, например, когда он говорит: издатели понимают, что «Сатанинские стихи» — более «сложное» произведение, чем мои ранние романы (клянусь, мне они этого не говорили!); встречается и то, с чем я не согласен, например мнение, что литературные агенты — это «киты-убийцы» современной литературы; я-то знаю, что без самоотверженного труда моих агентов «Сатанинские стихи» не были бы опубликованы, в частности, во Франции и Испании. Но с главным в его доводах я целиком и полностью солидарен.

Возмутительно, что продолжаются нападения на всех, кто связан с публикацией «Сатанинских стихов». Это позор. Это варварство. Это ханжество. Это изуверство. Это преступление. Однако за последние семь лет или около того для этого находили и другие слова. Например, «проявление веры». Или «культурная проблема». Или «объяснимый поступок». Или даже «вопрос теории». Но если религия является средоточием человеческих представлений о добре, то можно ли считать убийство религиозным актом? И если теперь люди способны понять мотивы таких убийц, то что еще окажутся они способны «понять» в будущем? Сжигание на костре? Если соглашаются терпеть религиозный фанатизм, потому что это якобы часть исламской культуры, то как быть с теми многочисленными представителями мусульманского мира — учеными, художниками, рабочими, а главное, женщинами, — что взывают к свободе, борются за нее и жертвуют ради нее свои жизни? Что «теоретического» в пулях, поразивших Вильяма Нюгарда, или ножах, ранивших итальянского переводчика Этторе Каприоло и убивших японского переводчика Нитоси Игараси?

Теперь, после всех этих семи лет, по-моему, можно утверждать, что мир не исполнился настоящего негодования перед лицом этих событий. В Дании мне говорили о значимости экспорта сыра в Иран. В Ирландии озабочены экспортом халяльной (дозволенной мусульманам) говядины. В Германии, Италии, Испании свои экспортные заботы. Неужели для нас так важно продавать свою продукцию, что мы согласны терпеть стрельбу, поножовщину, убийства? Доколе мы будем гнаться за деньгами, которыми потрясают перед нами окровавленные руки?

Вильям Нюгард задает много таких бескомпромиссных вопросов. Я преклоняюсь перед его мужеством, упорством и гневом. Рассердится ли так называемый свободный мир достаточно, чтобы предпринять решительные шаги? Даже теперь я все еще надеюсь на это. Вильям Нюгард — свободный человек, и он выбрал путь осуществления своих прав на свободу слова и действия. Наши лидеры должны понять, что недостаток гнева в их сердцах свидетельствует о недостатке любви к свободе.

Примиряясь с террором, они в самом прямом смысле слова теряют свободу.

Февраль 1997 года.

Европа начинается, как напомнил нам итальянский писатель Роберто Калассо в романе «Брак Кадма и гармонии», с похищения Европы, азиатской девушки, которую бог (по такому случаю принявший облик белого быка) соблазнил и унес в чужую землю, названную впоследствии по имени девушки. Жертва постоянной страсти Зевса к смертной плоти, Европа в исторической перспективе оказалась победительницей. Сам Зевс давно стал всего лишь древней легендой. Он утратил силу, а Европа живет и здравствует и поныне. Получается, что само рождение Европы как идеи отмечено неравной борьбой между людьми и богами, а также преподносит нам обнадеживающий урок: хотя бог в облике быка и выигрывает первое сражение, со временем победу одерживает континент-девственница.

Я тоже оказался вовлечен в сражение с новоявленным Зевсом, хотя его перуны на сей раз и не попали в цель. Многим другим — в Алжире, Египте и самом Иране — повезло меньше. Все мы, кто вовлечен в эту битву, давно поняли, за что сражаемся. За права человека, за то, чтобы его мысли, творчество, жизнь одержали верх над перунами — над капризами властителей любого Олимпа, какой бы ни оказался нынче в силе. За право иметь свои моральные, интеллектуальные и творческие убеждения без оглядки на Судный день.

Греческие мифы отражают южные корни Европы. На другом конце континента древние скандинавские саги о сотворении мира также повествуют о том, как люди сменили богов. Последняя битва между скандинавскими богами и их ужасными противниками началась. Боги поразили своих врагов и сами пали в сражении с ними. Пришла, как говорится, пора нам занять их место. Богов нет, и они не придут к нам на помощь. Мы живем сами по себе. Или, если сказать иначе (боги ведь тоже тираны), мы свободны. Утрата богов перемещает нас в центр мира, для того чтобы мы выстроили собственную мораль, собственные основы общества; сделали собственный выбор; пошли своим путем. Напомню: в ранних представлениях о Европе мы находим идею о том, что человеческое начало всегда было выше того, что, так или иначе, в тот или иной момент, считалось божественным. Боги приходят и уходят, а мы, если повезет, остаемся. Эта классическая идея, на мой взгляд, составляет одну из самых привлекательных в истории европейской мысли. Легко, конечно, возразить, что Европа на протяжении всей своей истории всегда прибегала к завоеваниям, грабежу, истреблению и инквизиции. Но теперь, когда нас призывают участвовать в создании новой Европы, полезно напомнить самим себе лучшее, что заключено в этом звучном имени. Потому что есть Европа, которую любят многие, если не большинство ее жителей. Это отнюдь не Европа денег или бюрократии. Поскольку слово «культура» от частого употребления обесценилось, я не воспользуюсь им. Европа, о которой стоит говорить, которую стоит воссоздавать, шире, чем просто «культура». Это цивилизация.

189

Ставангер — город на юго-западном побережье Норвегии, ее «нефтяная столица».