Ребрендинг юродивой - Алексеева Марина Никандровна - Страница 34

— До свидания. Спасибо вам.

Настя побрела к двери, чувствуя спиной его взгляд и ощущая себя от этого страшно неловко, так, как будто она была вся деревянная, а руки и ноги двигались на шарнирах. И так давно эти шарниры не смазывались, что теперь они тягуче скрипели и заедали при попытке любого движения…

— Подождите…

Настя остановилась и, скрипнув всеми шарнирами сразу, неловко повернулась к Андрею. Он смотрел на нее серыми и холодными глазами так, что Насте показалось, что он знает про нее все. Все! Знает все ее тайны и секреты… Даже то, о чем она сама еще не догадывается, — тоже знает…

— Что?

— Я буду тут еще пятнадцать минут. Если возникнут проблемы, то выходите. Мы все решим. Хорошо?

— Да, спасибо, но это излишне. Вы не беспокойтесь. Идите домой…

Настя вопросительно посмотрела на Андрея и поняла, что никуда он, конечно, не уйдет…

Вот свалилась она на его голову! Как же неловко все это…

Открыв дверь своим ключом, Настя ступила в прихожую и начала переобуваться. Пришлось достать тапки для гостей — Настины были безнадежно испорчены…

В квартире стояла подозрительная тишина. Не гремели тарелки и не орал телевизор, как было обычно…

Настя вошла в гостиную и увидела, что там никого не было. Телевизор был выключен. Она растерянно присела на стул и прислушалась. Интересно, кто дома? Может, нет никого? Хотя куда бы им подеваться?..

Тут из своей комнаты выскочила Машка и заверещала:

— Настя, привет! Настя, я по тебе соскучилась!

Девочка кинулась Насте на шею и обвила ее своими тоненькими ручонками.

— Привет, солнышко мое. Я тоже соскучилась. — Она поцеловала Машку в макушку и усадила на колени.

— У меня есть смешной карандашик. Смотри, — Настя протянула девочке карандаш, на конце которого были приделаны розовые лохмушки. — Нравится тебе?

— Маша, не мешай Насте, она устала, — услышала Настя строгий голос и не поверила своим ушам.

Голос принадлежал Стасику. Он стоял в дверях их с Ольгой комнаты и с ненавистью смотрел на Настю. И еще… Стасик был в тренировочных штанах! Замерз, может быть, подумала Настя и вытерла пот со лба. Она бы сейчас с удовольствием скинула с себя всю одежду. Было очень жарко и душно. Свитер облегал тело, сжимал и давил со всех сторон, как тиски, и не давал дышать…

— Настя, мы решили, что лучше будет, если Машка будет жить в комнате с бабушкой. Так что ты теперь одна. Кроватку мы уже перетащили.

— Хочу с Настей! Не хочу с бабушкой! — запищала Машка и демонстративно зашла в их с Настей спальню.

Настя во все глаза смотрела на Стасика и не верила… Вернее, тому, что видела, верила: Стасик был так взбешен, что можно было бы удивиться, почему у него с языка еще не закапал яд. Он с такой ненавистью смотрел на Настю, что ей даже показалось — еще чуть-чуть, и кинется, сомнет, растопчет, разорвет на куски, сожжет, а пепел развеет по ветру… Этому Настя верила безоговорочно. Это было нормально… А вот тому, что он говорил… Этому поверить было категорически нельзя! Беспокоится о том, что Настя устала! Подумать только! Какие нежности! А отдельная комната? Это как прикажете понимать? Неужели это все Андрей? Но как? Что он сказал Стасику? Чем напугал его до полусмерти?

Настя взглянула еще раз в глаза Стасику и чуть не обожглась от той безумной ненависти и еле сдерживаемой злобы, что он изливал на нее. Испепелил бы, если бы мог… Настя поежилась и передернула плечами.

— Пусть Машка со мной остается. Я привыкла. Да и она тоже…

— Нет, мы все решили, — безапелляционно заявил Стасик и ушел в свою комнату, прикрыв дверь.

Тоже — дело невиданное! Обычно их с Ольгой комната была нараспашку. А Стасик отирался где угодно, только не там… Чудеса, да и только…

До глубокой ночи Настя наслаждалась непривычной свободой — шила Регинин костюм в своей теперь отдельной спальне. Заснуть она даже и пытаться не стала. Нервы были так взвинчены, что ни о каком сне не могло быть и речи. В голове мысли роились.

Вероника, поужинав листом капусты, была выпущена на свободу и неторопливо ползала, изучая новое местожительства. Настя следила, чтобы она не залезла куда-нибудь, откуда ее будет трудно потом достать, и наслаждалась ощущением того, что у нее теперь есть СВОЯ черепаха, о которой надо заботиться, которую можно любить, которая будет в Насте нуждаться… И любить изо всех сил своей черепаховой души… Здорово!

…Не напортачить бы с костюмом. В таком состоянии шить его, конечно, не следовало бы, но заняться было больше нечем, а сидеть без дела казалось просто невозможным. Без дела Настя с ума бы сошла… Надо хоть как-то отвлечься.

Она пыталась разобраться в себе и в своих чувствах. Настораживали и пугали ее эти самые чувства…

Мысли, как бы Настя ни пыталась уводить их в сторону, настойчиво возвращались к Андрею.

Она вспоминала каждую его фразу, каждый взгляд и каждое движение…

Что он думает о Насте? Ничего хорошего, скорее всего…

Что можно подумать о женщине, которая ведет себя совершенно неадекватно? А хотелось, чтобы думал — хорошее…

И вообще, чтобы думал… О ней…

Она что — влюбилась? Ну — для совсем уж полного счастья! Вот безответной любви ей только и не хватало! В том, что любовь будет именно безответной, Настя ни капельки не сомневалась…

Она была в панике. Что ей со всем этим делать? То, что Андрей никогда не заинтересуется ею как женщиной, было ясно как белый день…

Нет, чудеса, конечно, бывают. Но — не в Настином случае…

В безнадежном, скажем, не лукавя напрасно и не теша себя иллюзиями, случае…

Что ж, значит, такова ее судьба… Ничего — перетерпит как-нибудь… Что-что, а терпеть Настя уже научилась…

Костюм она закончила в пять часов утра и сразу же уснула.

Андрею тоже не спалось в эту ночь. Он простоял под Настиными окнами полчаса и, не заметив ничего настораживающего, ушел к дожидавшейся его Светке.

Проблема с непутевой учительницей была вроде бы решена. И решена — с блеском!

Андрей не удержался и хмыкнул, вспоминая свою беседу со Стасиком… Этому трусливому человечку достаточно было представиться членом местной криминальной группировки, а внешность у Андрея для такой роли была самая подходящая — очень высокий и широкий в плечах, он умел произвести, когда требовалось, устрашающее впечатление.

В период легкомысленной молодости Андрей, поддавшись веянью моды и брожению неуправляемых гормонов, соорудил себе на голове ирокез — некий торчащий хохолок. Чтобы хохолок торчал правильно, то есть под прямым углом к макушке, приходилось начесывать волосы и нещадно заливать их лаком. Так вот, с этим произведением парикмахерского искусства на голове и в черной футболке с большим белым черепом на груди он производил неизгладимое и очень устрашающее впечатление на окружающих. Никто же не знал, что он на самом деле совсем не страшный, а белый и пушистый — добрый и практически ручной… Столкнувшись с ним в темном безлюдном переулке, люди, как правило, ускоряли шаг и спешили оторваться от Андрея, скрыться поскорее из его поля зрения. Особенно опасались его почему-то мелкие и вечно суетливые тетки с непременными тряпочными сумками в жилистых цепких руках. Только взглянув на него, они усиленно делали вид, что в одну с ним сторону им идти не надо, и начинали прогуливаться на одном месте… И правильно! Нечего заходить в темные и безлюдные переулки с подозрительными личностями. Андрей говорит это Светке как минимум раз в неделю. Только доходит ли до нее?.. В этом он уверен не был.

Стасик был не теткой, но глаза у него от страха превратились в рыбьи — пустые и мертвые, смотрящие в никуда.

— Ты все понял? — спросил на всякий случай Андрей, с отвращением разглядывая почти голого — в каких-то легкомысленных трусах — Стасика.

— Да, понял, — часто закивал головой Стасик.

— Перечислять то, что мы с тобой сделаем, если ты учительницу нашего авторитета обижать будешь? Или сам дофантазируешь?