Три женщины одного мужчины - Булатова Татьяна - Страница 38

– Вы подавлены, – в никуда изрек директор. – Рассеянны. Вы хорошо себя чувствуете?

Отвечать на этот вопрос было бессмысленно: так хорошо Люба себя чувствовала только однажды, когда сидела на жесткой скамье пригородного поезда, уносящего ее в Пермь. Но вместе с тем и так тревожно она не чувствовала себя никогда. «Ничего не будет, – готовилась Любовь Ивановна к худшему. И одновременно молилась: – Ну, хоть бы было! Ну, пожалуйста. – Ничего не будет», – с остервенением повторяла она раз за разом, боясь поверить во что-то другое, потому что привыкла: ничего хорошего в ее жизни не происходит в принципе.

– Вы, наверное, не замечаете… – Игорь Александрович все-таки осмелился поднять голову и посмотреть в Любины глаза, – но вы разговариваете сами с собой.

Любовь Ивановна Краско вскинула в изумлении брови, залилась краской и еле выговорила:

– Простите.

– Да при чем тут это? – В голосе начальника наконец-то появились командные нотки. – При чем тут это, дорогая моя Любовь Ивановна. – Игорь Александрович по-барски вальяжно раскинулся в кресле. – Я же из лучших побуждений. Вижу – пропадает человек. А мне не все равно. Привык уже, без вас, можно сказать, как без рук. Даже с женой советовался. Как? Чего? Думаю, надо спросить. А самому неловко… Но ведь и так невозможно! – Голос директора взметнулся вверх, и Люба вздрогнула.

– У меня сложные отношения с мужем, – зачем-то сказала она Игорю Александровичу и снова потупилась, потому что дальше хотелось произнести немного другое. Например, «но на самом деле я жду Вильского». «А зачем?» – мог спросить ее директор, и тогда пришлось бы объяснять этому чужому человеку, что не ждать она не может, потому что только об этом и думает. И хотя между ними ничего не было, у нее ощущение, что было. Или будет. Ну и что, что нельзя? Какая кому разница: она столько страдала, неужели не заслужила? А что жена, так у всех жена… И дети, наверное, тоже есть. Но ее это нисколько не волнует: ну нисколечко!

– Я вас понимаю, – проникновенно произнес начальник и коснулся ее руки.

Люба вздрогнула.

– Да-а-а, – протянул Игорь Александрович, – дело плохо. И обсуждать вы это, естественно, со мной не станете?

– Естественно, нет, – без вызова ответила Любовь Ивановна Краско, борясь с желанием закрыть глаза.

Всякий раз, когда она это делала, в памяти всплывала та сцена около стены, и внутри становилось нестерпимо горячо. Просто невыносимо. «Быстрее бы это закончилось», – посылала Люба сигналы в недружелюбное к ней пространство, но внутри себя желала другого: «Хоть бы это никогда не заканчивалось!».

– О чем ты все время думаешь? – теребила ее забежавшая занять деньги Юлька. Для нее, отсутствующей дома, изменения, произошедшие в матери, были особенно очевидны. – Тебя спрашиваешь, а ты словно глухая.

– А? – спохватывалась Люба и невидящими глазами смотрела на дочь.

– Я тебя спрашиваю, о чем ты все время думаешь? – повторяла свой вопрос Юлька.

– Деньги тебе ищу, – объясняла свою сосредоточенность Люба и перетряхивала одну книжку за другой.

– Ты ищешь их уже минут двадцать, – сердилась дочь, а потом, как обычно, обвиняла мать в нежелании делиться. – Так и скажи: не хочу тебе давать деньги. Я пойму, не маленькая.

– Я хочу. – Люба прижимала книжку к груди. – Просто не помню, куда положила. Может быть, Ваня взял?

– Твой Ваня книг в руках отродясь не держал, – язвила Юлька, сидя на родительской кровати. – Кстати, а почему ты мою раскладушку не убираешь?

– А зачем? – отрывалась от поисков Люба. – Вдруг вернешься?

– Я? – картинно хохотала девушка. – Сюда? В вашу сраную общагу?

– Ты здесь выросла. – Любе явно был неприятен тон, с которым Юлька это все произносила.

– Я-то здесь только выросла, а вы… – Девушка немного помолчала, но потом цинично продолжила: – А вы здесь, похоже, и умрете.

– Я тебя чем-то обидела? – Люба старалась затушить в дочери разгоравшийся огонь ненависти к той жизни, которой сама жила много лет.

– Нет, – останавливалась Юлька.

– Тогда зачем ты мне это говоришь? – протягивала ей Люба деньги.

– Ну, надо же что-нибудь говорить, – ухмылялась девушка и смотрела на дверь.

– «Что-нибудь» не надо. – Люба садилась рядом. – Расскажи, как ты живешь…

– Приходи, посмотришь. – Юлька сменяла гнев на милость.

– А можно?

– Можно, – легко разрешала матери девушка, зная, что та не отважится ее навестить.

«Неужели ей не интересно, как я живу?» – спрашивала Юлька отца, пытаясь разгадать тайну, как она считала, материнского равнодушия.

– Интересно, – отвечала через мужа Люба, но навещать дочь не торопилась. И не потому, что ей была безразлична ее судьба, а потому, что ей было страшно увидеть, что Юлька, возможно, живет еще хуже, чем она сама.

– Ты не мать! Ты – мачеха, – обвинял Иван Иванович Краско жену. – Ты не только мне жизнь сломала, ты собственную дочь из дома выжила. Где она?

Люба с готовностью называла адрес.

– Перед людьми стыдно, – немного смягчался Иван Иванович и просил немного ему налить. Совсем немного: «чудь-чудь».

– У меня нет. – Люба открывала пустой холодильник.

– А у меня есть, – хихикал Ваня и шарил рукой под кроватью. – Вот, – доставал он початую бутылку. – Будешь?

– Не буду, – отказывалась жена и стелила себе на Юлькиной раскладушке.

– Э-э-э, нет, – останавливал ее Иван Иванович. – Сюда ложись, – похлопывал он рядом с собой. И Люба послушно ложилась прямо на покрывало и, не отрываясь, смотрела в потолок, надеясь, что Иван Иванович примет сонную дозу и просто захрапит рядом. Но это если повезет, а если не повезет, готовилась к ночным истязаниям, после которых нетронутым оставались только лицо, кисти и стопы с лодыжками. Все остальное превращалось в огромный сплошной синяк.

Увидев собственную работу, трезвый Иван Иванович вздрагивал и просил прощения, стоя на коленях.

– Простила? – у него тряслись губы, а Люба молча смотрела перед собой, пытаясь оживить те ощущения, которые испытала тогда с Вильским. – Нет, ты скажи, простила? – ползал по ковру Краско и пытался целовать ей руки. – Если не простишь, – грозил он, – руки на себя наложу.

«Скорее бы!» – думала в этот момент Люба, и было непонятно, чего она ждет больше: возвращения Вильского или смерти мужа.

Ожидание закончилось так же неожиданно, как и началось. Из Третьей лаборатории принесли отчет о командировке за подписью Евгения Николаевича Вильского. «Не придет, – догадалась Любовь Ивановна и перестала ощущать собственное тело. – Так не бывает», – думала она и щипала себя за руку. Тело ничего не чувствовало.

Приносили какие-то заявки, служебные письма, отчеты – Люба автоматически складывала их в дежурную папку «Документация» и тут же забывала о том, что обещала посетителям.

«Я так и знала, – повторяла она как заведенная. – Так и знала. Так и знала. Быстрей бы домой, – гнала Люба время, потому что находиться в приемной, где на стене прямо перед глазами алела злополучная черта, нарисованная Вильским, было просто невыносимо. – Рубец, – пришло Любови Ивановне в голову, и она задрала рукав блузки. – Еще один. Мало мне Краско, теперь еще и…».

– Игорь Александрович, – вскочила Люба со своего стула и бросилась к дверям директорского кабинета. – Игорь Александрович!

Директор НИИ невозмутимо посмотрел на секретаря.

– Игорь Александрович, – задыхаясь, в третий раз произнесла его имя Любовь Ивановна и наконец-то договорила: – Надо сделать ремонт в приемной. Побелить.

– Побелите, – разрешил тот, но на всякий случай поинтересовался: – А что за спешка?

– Мешает, – честно призналась Люба, думая о красной черте.

– Ну, раз мешает, значит, надо убрать, – согласился Игорь Александрович. – Еще что-то?

– Нет, – выдохнула Любовь Ивановна и аккуратно закрыла за собой дверь.

Рядом с ее столом стоял Вильский и рассматривал сверло, вставленное в дрель.

– Наконец-то, – поприветствовал он Любу, но даже невооруженным глазом было видно, что у него трясутся руки. – Вот, – показал он инструмент. – Как и обещал… Будем сверлить.