Обратная перспектива - Столяров Андрей Михайлович - Страница 65

В общем, работа у нас кипит. Все бегают как угорелые, племянник мэра, господина Бубенко, срочно учит иврит. А вот мне, верьте не верьте, почему-то немного не по себе. Ничем не могу этого объяснить, но как будто облизывает иногда сердце ледяной язычок. Ведь до сих пор на синагогу никто внимания не обращал. И расположена она в центре города, и территория там вроде бы тихая, удобная для застройки, и не охраняет это место никто, и все равно – ни разу не дернулись, как будто ее не было вообще. Будто смотрят на карту, а этот участок у всех из зрения выпадает. Будто слепое пятно. Будто заколдованная она. И тем более насторожил меня случай, который произошел только вчера. Когда отправились всей делегацией посмотреть, что там и как (меня тоже взяли; Елена Ануфриевна велела, чтобы я потом оформила протокол), то есть когда уже практически подошли к зданию синагоги, тот раввин, тот самый, который воскликнул «ого!..», вдруг раскинул руки по сторонам и закричал, что дальше нельзя. Второй тоже раскинул руки, правда, в отличие от первого, оборотился лицом: губы прыгают, борода седая трясется, русский сразу забыл, кричит по-еврейски что-то, ничего не понять. Профессор Голлерштейн (может быть, вы слышали о таком?), который с ними приехал, как-то неразборчиво объяснил, что согласно иудейской традиции в заброшенную синагогу входить просто так категорически запрещено. Ее сначала требуется освятить. Но это по-нашему «освятить», а он употребил какое-то заковыристое, незнакомое слово. Причем заметно было, что он тоже испуган, тоже нервничает, хотя виду старается не подавать. Ну что ж, нельзя – так нельзя. Елизавета Ануфриевна, по-моему, не очень-то и хотела. Место там, честно говоря, неуютное: бугристый пустырь, заросли крапивы, здоровенные лопухи, тишина – слышно, как зудят комары, и сама синагога – изъязвленная вся такая, облезлая, потемневшая, будто в ней (только не иронизируйте надо мной) скрывается некое зло. Бр-р-р… Страшно к ней подойти… Как вы рискнули, не понимаю, сунуться туда в одиночку… А завершилась наша экскурсия тем, что из выбитого лицевого окна, куда свет почему-то не проникал, честное слово, внутри ничего было не различить, вдруг выплыл какой-то кошмарный изжелта-серый рой – то ли лошадиных слепней, то ли ос – и, жужжа, повис неподалеку от нас. Знаете, ой-ей-ей! Елена Ануфриевна аж вся побледнела. Никто, разумеется, двигаться дальше не захотел. В общем, вернувшись в мэрию, договорились, что сначала раввины произведут полагающийся по канону обряд, попрыскают там святой водой или чем, а потом уже будет составлена смета на реставрацию.

Вот такие у нас события. Сообщаю на всякий случай. Не знаю, интересно это вам или нет.

А еще хочу вам сказать, что очень благодарна за наши с вами беседы. Они произвели на меня громадное, в самом деле, не смейтесь, громадное впечатление. Я даже, кажется, начала слегка понимать, что такое история. Раньше она для меня была просто набором фактов, экспонатами в залах музея, тем, что отодвинулось в прошлое и сгинуло навсегда, а теперь я вижу, что это живая субстанция, «энтелехия», вещество, из которого мы, нынешние, сотворены. Я последние дни непрерывно об этом думаю. И вот что странно: до сих пор я как будто и не жила, так, дремала, присутствовала при том, как происходит собственно жизнь, ничто меня по-настоящему не волновало, а сейчас точно проснулась – все трепещет и все имеет значение: каждая мелочь, каждый мой вздох, каждая прочитанная страница. Совсем иной человек. Я теперь даже слегка завидую тем, кто родился на сто лет раньше нас – жил во времена революции. Конечно, это были ужасные годы: нищета, голод, разруха, всеобщая ненависть, жестокости гражданской войны, одни застенки ЧК чего стоят, но не только ведь это, я знаю, было тогда, было и искреннее самопожертвование, была страстная вера людей в то, что они построят светлый и справедливый мир, была вдохновляющая идея, ради которой стоило жить. А сейчас ничего этого, по-моему, нет. Так – потуги и копошение ради мелких материальных благ. Будто у жуков-короедов, в сырости, в темноте протачивающих свои узенькие ходы. Они ведь даже не подозревают, что где-то есть свет. Утрачен (только не смейтесь, пожалуйста) смысл нашей жизни. Утрачено огромное «мы», осталось только мелкое, эгоистичное «я». Суррогат православия, который в нас чуть ли не насильно запихивают, не может этого заменить. В свое время КПСС, плодя партийных чиновников, дискредитировала коммунизм. Нынешняя РПЦ, плодя чиновников церкви, дискредитирует христианство. Мы движемся неизвестно куда, непонятно зачем. Так на картине Брейгеля слепые ведут слепых.

Вам, наверное, будут скучны мои наивные рассуждения. Вы, наверное, скажете, что в истории все это было уже бесчисленное количество раз – и великие иллюзии и трагические разочарования, и сияющие надежды и катастрофы, сопровождаемые множеством жертв. Ничего нового в этом нет. Это юность, она быстро пройдет. И, наверное, вы будете правы. Однако это та правота, которая ближе не к жизни, а к смерти – правота пепелища, правота опустошенной земли. Ведь сквозь пепел все равно прорастет трава – пускай не сразу, пускай через бесплодие муторных лет. Тем не менее – прорастет. И потому, видимо, чудится мне – все, что было тогда, было все-таки не напрасно. Тот «ясный огонь», невидимый, слабенький, тайный, горит до сих пор. Погасить его уже не удастся. И, быть может, когда-нибудь кто-нибудь, презрев эгоистическую суету, вновь зажжет от него дремлющую свечу, она ярко вспыхнет – придет в мир свет, который увидят все.

Простите за сумбурность этого моего письма. Наверное, тут в самом деле прорвались смутные девичьи грезы. Пылкие и бессодержательные мечтания – из деревни в столицу, лепет восторженной провинциалки. Я вовсе не собираюсь загружать вас своими возрастными томлениями. Просто у нас жара, все выжжено, все придавлено, все умирает, все обратилось в сухость и пыль. Небо как жестяное. Кажется, что так будет всегда. И сегодня, возвращаясь домой, я вдруг ни с того ни с сего свернула, помните, к тому самому колокольчику, взялась за веревку и тихонечко позвонила. Давно что-то никто в него не звонил. Знаете, какое я загадала желание? Чтобы то, что было, то, что неумолимо прошло, было все-таки – не напрасно…

Мне трудно сказать что-нибудь внятное о следующих двух месяцах. И не только лишь потому, что никаких принципиальных событий в этот период не произошло: жизнь текла ровно и не стукала меня ни с какой стороны, но еще и по той вполне объяснимой причине, что я сам тогда пребывал в состоянии концептуальной неопределенности. Что-то, разумеется, вызревало в недрах мыслительной темноты, что-то напитывалось ментальными гуморами и образовывало зерно, что-то, несомненно, проклевывалось сквозь пленчатую шелуху, однако так глубоко, так пока слабо и неуверенно, что ощущалось лишь в виде зыбких теней, плавающих в подсознании. Призрачные паутинки догадок было не уловить.

Ныне я понимаю, что это была просто интеллектуальная робость. Ну, все равно как в эпоху «стационарной Вселенной» взять и публично признать относительность пространства и времени. Могут же просто-напросто осмеять. А у меня ситуация была еще хуже. Во-первых, я не физик, не математик, проще говоря – не Эйнштейн, и потому не могу свести прорисовывающийся ортогональный концепт к простой и, главное, экспериментально проверяемой формуле. Невозможность однозначной верификации – проклятие (но также – достоинство) всех гуманитарных наук. А во-вторых, сам концепт, всплывающий из когнитивных глубин, был для меня настолько эмоционально отталкивающим, вызывал такую отчетливую психологическую неприязнь, что я просто боялся его принять даже в качестве черновой гипотезы. Наверное, так обозначала себя власть инстинктов, сохранившаяся еще с первобытных времен, боязнь метафизической темноты – тех страхолюдных чудовищ, которые скрываются в ней.

В общем, я барахтался в вязкой тине сомнений, плохо спал, почти ничего не ел, иногда, как больной, вдруг пошатывался на ровном месте, что-то опрокидывал, ронял, разбивал и, боясь жутковатых лакун, сквозящих черт знает чем, заваливал и себя, и Ирэну тысячей дел, чтобы нам обоим было не продохнуть.