Мемуары сорокалетнего - Есин Сергей Николаевич - Страница 70

Он долго все же не мог заснуть, в голову лезли всякие мысли, задремал лишь в третьем часу ночи. Утром не встал, как положено, на разминку, чтобы настроить организм, волю для борьбы за победу. Как и предполагал, старт взял он плохо. Вперед ушла первая сборная, потом через три минуты — шведы; за ним, за второй сборной, топтались с недоумением и робостью австрийцы: что там придумал знаменитый русский лидер? Но потом они и его обошли и начали убегать вперед. И тут Володя будто проснулся. Внезапно он почувствовал, как иногда бывало с ним во время удачных гонок, что тело его вдруг налилось гармонической силой, что сейчас ему по плечу все. Он помедлил, прислушиваясь к тому, что делается сзади: его команда, трое дебютантов в сборной, старательно топали сзади, всецело полагаясь на чутье знаменитого гонщика. Ребята дышали ровно и уверенно, лыжи их скользили хорошо, без оттяжки и одновременно свободно, как надо, значит, тренер угадал с мазью. Ну что ж, может, рискнуть? И ради Сергея Константиновича, и ради ребят. Его, Володю, лет пять назад точно так же вывозил знаменитый чемпион. Сейчас Володя на бегу оглянулся: лица у его ребят были упорные, сосредоточенные, глаза светились хорошей злостью, желанием работать. Чувство легкости, послушности в каждой клеточке тела не исчезло. Володя еще раз прислушался к себе: в глубине души вопреки разуму — и сам он не в форме, а за ним необстрелянные салажата — по-прежнему жило и разрасталось чувство победы.

Он догнал австрийцев как раз перед намеченным им подъемом. Те чуть приглушили шаг, экономя силы, и сначала пропустили Володю и его команду вперед (сумасшедший русский нашел где мериться силами, посмотрим его на вершине подъема!). Но когда Володя, не снижая темпа, прошел уже половину крутого тягуна, австрийцы спохватились, нервы их не выдержали. «Какие вы будете, господа хорошие, на вершине холма, — подумал Володя. — Наше-то дело, собственно, на этом подъеме и кончается, выкладывайтесь, миленькие, вам еще стрелять». Но и в команде у Володи все шло не очень гладко — бежать надо всем вместе, зачет по последнему, а последний что-то отстает, надо его тянуть. Ничего, не робей, парень. Давай-ка сюда, на мое плечо, карабин, не стесняйся, в свое время, вывозя Володю, знаменитый чемпион поступил точно так же.

К стрельбищу австрийцы все же нагнали Володю и отстрелялись на своем рубеже первыми. Подходя к огневому рубежу, Володя краем глаза заметил, что его мальчики тоже заняли места и держат в руках оружие. «Пиф-паф, ой, ой, ой, убегает зайчик мой», — почему-то пришел в голову детский стишок. Володя поднял карабин, совместил на одной прямой цель и мушку в прорези прицела и медленно повел курок на себя.

И в этот момент он вспомнил Олечку! Ее волосы, тонкую розовую кожу на скулах и зеленоватые, глубоко посаженные глаза. «Володя, Володя, Володечка…» Ему даже послышалось: «Не торопись». Но «не торопись» сказал он себе сам. Он зажмурил глаза. Видение исчезло. Текли драгоценные секунды. Он снова взглянул в прорезь, совместил мушку и цель и, уже заранее зная, что не промахнется, спустил курок. В эту же секунду, еще не видя результата, загадал: «Если выиграю, то женюсь».

Почему-то он знал, что не промахнутся и ребята. Ему был знаком этот запал уверенности, который идет от первого на лыжне.

На промежуточном финише несколько изумленный Сергей Константинович крикнул Володе: «В гонке ты отстаешь от первой команды на сорок секунд, от австрийцев — на двадцать, но у первой — круг штрафняка на стрельбе, а у австрийцев — один «капнул», отстает. Не сорвись, Володя».

Уже тогда Володя знал, что гонку выиграет.

А разве теперь он не сможет вытянуть, выиграть свою давнюю, так резво начавшуюся гонку? Он еще поборется. «Олечка, дай-ка, золотце, свой карабин на мое плечо. Ну, теперь ничего лишнего, стало легче, теперь жми, наверстывай. Мы еще с тобой придем первыми на финиш. Давай, Володя, жми, ты лидер, опытный боец, придержи дыхание, точно совмести мушку и цель. И — бей!»

«Кого же мы первого возьмем под мягкие, нежные жабры?» — размышлял Володя с некоторой даже ленцой, листая свою записную книжку. Кого «первого? Овощной магазин или «Мясо», «Автосервис» или «Универсам»? Но и здесь в самом названии магазинов, кажется, есть какая-то всеобщность и всеобъемность.

Голос директора «Универсама» — «на красный свет поворот на улице Трудовых Резервов» — был разведочно-неуверен. Да, он помнит и улицу славных резервов, и доблестного гаишника, и его собственный, директора, призыв обращаться, когда трудно. Так в чем трудности у представителя порядка?

— Я, понимаете, — врал Володя, потому что его правда выглядела бы в глазах нормального, довольного жизнью человека как полная и вопиющая ложь, — собираюсь покупать машину…

Будто бы предвосхищая окончание фразы и неизбежную просьбу о долге, на другом конце провода установилась глубокая, как обрыв связи, тишина.

— Вы меня слышите?

— Слышу.

— И вот, — продолжал Володя, — я испытываю нужду в деньгах…

Тишина приобрела густой космический характер.

— Но денег я ни у кого просить не собираюсь, — наконец-то договорил мысль до конца Володя.

— Так, так… — Тишина разрядилась, снова стали слышны электрические шорохи, и с другого конца провода послышалось повеселевшее и заинтересованное: — Слушаю. Слушаю, Володя, с большим вниманием.

— Мне нужно срочно продать вещи, принадлежащие мне. Дефицитные, новые, по государственной магазинной цене. Без переплаты. Срочно, сегодня. Никакой наценки нет.

— Слушаю вас, Володя, с большим вниманием, и хотя это не телефонный разговор, но что именно вы хотели бы продать?

— У меня в доме, — Володя медленно переводил глаза с предмета на предмет, — есть три ковра машинной работы, хрустальная люстра, несколько сервизов, кое-что из импортной электроники, книги…

— Так, Володя. Я вас понял. Одну минуточку, я подумаю. — Опять по проводу побежали шорохи помех, но легкие, как бы украшающие разговор электрической вязью, а не усугубляющие значение каждого слова. — Значит, так, если я правильно понимаю, мы, Володя, территориально с вами соседи?

Володя подивился профессиональной памяти торгового работника, потому что при том давнем («на красный свет на улице Трудовых Резервов») разговоре, пятиминутном разговоре, он, Володя, обмолвился, где живет.

— Правильно. У нас даже три первые цифры телефона одни и те же: у вас в магазине и у меня дома. Это три остановки на автобусе.

— Вот и прекрасно. Через полтора часа у нас в магазине начинается обеденный перерыв, а до этого я расскажу о вашем затруднении кое-кому из своих доверенных людей, своим сотрудникам. Я полагаю, что их это может заинтересовать, и в обеденный перерыв они к вам подъедут. Хорошо?

— Хорошо! — Володя был потрясен гениальной сообразительностью своего знакомого.

— Тогда давайте адрес и ждите. В час по-вашему, по-государственному в тринадцать, — шутил универсамщик, — ну, в тринадцать пятнадцать мои люди будут у вас.

К назначенному времени Володя провел всю подготовительную работу. Боже мой, сколько труда висело на стенах, стояло невостребованного в шкафах! Ведь деньги — это тот же овеществленный труд, учила политэкономия. Значит, он ломал горб не для того, чтобы жить свободно и удобно, а для того, чтобы «быть как все», чтобы девочки из парикмахерской разевали рот на его квартиру. А сколько на все это ушло времени из жизни, которое никто ему ни за какие деньги не вернет.

Володя ходил по комнате с блокнотом и фломастером, на все ненужные, по его мнению, вещи делал, как в магазине, бирочки, хорошо еще, что не подводила память. Да с Олечкиным характером и не забудешь. Сколько раз она ему говорила: «Ковер стоит восемьсот рублей, а ты по нему топаешь в сапожищах!» Очень хорошо. Он так и напишет: «Ковер — 800 р.». А на картонной обложке блокнотика он сделает другую пометку: «Ковер. 20 минут пылесосом 4 раза в месяц». Это главное, что он получит обратно. А не деньги за этот ковер. Свободный, лишний, подаренный ему 1 час 20 минут в месяц — для жизни. Для безделья, для лежания, для бега трусцой, для чтения, для прогулки в пивбар, для ужения рыбы, для пляжа, для мультиков с Наташкой.