Чего стоит Париж? - Свержин Владимир Игоревич - Страница 62

62

Понятное дело, чтение какого-нибудь новомодного Амадиса Галльского заменяло Марго отсутствие реального Генриха Гиза, пировавшего в данный момент с именитым Мэй д’Одиром. Все ее существо бунтовало против патриархальных нравов и правил, принятых в этой провинциальной глуши. Избалованное дитя Парижа, любимица Лувра, она просто не представляла себе, как можно ложиться спать в такую рань. Выждав некоторое время, я тихо направился к опочивальне Маргариты.

Слава богу, мне не пришлось следовать примеру Лиса, демонстрируя изощренную технику эльдорадского рукопашного боя. Приставленный к дверям королевских покоев страж, уже изрядно немолодой швейцарец, явно не разделял воззрения младшей из сестричек Валуа на назначение дня и ночи. Он дремал стоя, облокотясь на алебарду, и по всему было видно, что подобный способ ему явно не внове. Мысленно я поблагодарил здешнего дворецкого за хорошо смазанные дверные петли и, чуть отворив дверцу, чтобы не создавать сквозняк, проскользнул в спальню. Хранитель королевского покоя даже бровью не повел. Наверняка не я первый осуществлял подобные манёвры здесь в столь поздний час.

Тяжелая бархатная портьера цвета бордо, затканная серебристыми лилейными крестами, скрыла меня, предоставляя возможность вдосталь любоваться происходящим. А любоваться, Сакр Дье, было чем! В кругу золоченых бронзовых канделябров, озаряющих мерцающим зыбким светом спальню, на огромном ложе, застеленном черной, точно морская пучина, шелковой простыней, сияло волшебной жемчужиной ослепительно прекрасное тело Маргариты Наваррской, едва-едва прикрытое почти прозрачной ночной сорочкой. В комнате, несмотря на позднее время, было жарковато, и соболье одеяло, переливающееся в неровном пламени свечей, было небрежно откинуто в сторону и почти сползло с ложа, лишь едва-едва касаясь маленькой тонкой ножки королевы.

Ее Величество скучала, едва слушая декламируемые стихи и разглядывая то замысловатое литье канделябров, изображающее безумную пляску вакханок, то лепнину, украшающую карниз, то оплывшие восковые свечи… Она была прекрасна и, несомненно, осознавала это. Тело ее жаждало ласк, душа – любви, но, увы, и то, и другое сейчас заменяли стихи, выразительно произносимые моей юной сообщницей. Надо сказать, черный цвет простыни был весьма кстати рядом с этой красавицей. Уж и не знаю, был ли это своеобразный траур по невинноубиенному брату Карлу, но то, что он безупречно оттенял молочно-белый цвет ее кожи и выгодно подчеркивал изысканное совершенство форм, было несомненным.

…Так живи, пока жива,Дай любви ее права —Но глаза твои так строги!Ты с досады б умерла,Если б только поняла,Что теряют недотроги.

Любоваться прелестной картиной отдыха царственной одалиски можно было бесконечно долго, однако пришло время действовать. Я отдернул тяжелую портьеру, открывая удивленному взору Марго свое убежище.

О, постой, о, подожди!Я умру, не уходи!Ты, как лань, бежишь тревожно…О, позволь руке скользнутьНа твою нагую грудьИль пониже, если можно.

Я закончил строфу и склонился в галантном поклоне:

– Не правда ли, мадам, стансы преподобного Пьера Ронсара необычайно сладкозвучны и проникновенны!

– Кто вы, мсье? – в негодовании вскинулась королева. – Откуда вы здесь взялись?

Обворожительное личико ее все еще продолжало оставаться гневным, но цепкий взгляд уже вполне явственно оценивал широкие плечи и крепкие ноги незваного гостя.

– Марго! Марго! Что за странные вопросы задает жена собственному мужу в такой час в своей опочивальне. Это я, Марго! А вы что, ожидали здесь увидеть кого-то другого? Прошу вас, сударыня! – обратился я к Конфьянс. – Оставьте меня с ненаглядной супругой наедине. Мы так давно не видели друг друга! Не правда ли, дорогая?

Мадемуазель де Пейрак склонилась в реверансе, пряча предательскую усмешку, и, не говоря ни слова, проплыла мимо в свои покои. Я прислушался. За дверью по-прежнему все было тихо.

– Генрих? – не сводя с меня агатовых глаз, чуть слышно произнесла красавица. – Откуда ты здесь?

– Снова странный вопрос. Конечно же, из Парижа! В Библии, правда, сказано, что жена должна везде следовать за мужем. Но, видишь, в нашем случае получилось наоборот. Я приехал за тобой, мой ангел. Не собираешься же ты, в самом деле, пропустить коронацию своего брата?

– В Шалоне гугеноты? – бледнея, проговорила Маргарита, находя верное, как ей казалось, объяснение моему появлению в своей спальне.

– Вероятно, есть десяток-другой, но мне о них ничего не известно, – пожал плечами я. – Разве не понятно, я пришел за тобой.

– Один?

– Почти. – Я положил руку на эфес шпаги, точно давая понять, что, как минимум, одна верная подруга все это время сопровождала меня неизменно.

– Невероятно, – не отводя от меня взгляда, почти прошептала Марго. – Генрих Бурбон – здесь и он пришел за своей женой. Уму не постижимо!

Мне было недосуг разбираться, к кому обращены слова моей «очаровательной супруги».

– Что же тогда в Лувре вы не пришли за мной? – Жгучая плеть ее обиды начинала раскручиваться со свистом. – В ту ночь вы бежали из дворца со своими гугенотами и этой шлюхой де Сов. И теперь вы смеете являться сюда и как ни в чем не бывало приглашать меня на коронацию?!

– Ах, Марго, как вы прекрасны в гневе! – с томным вздохом проговорил я. – Однако, сударыня, вы что-то путаете!

– Я путаю?! Нахал! Наглец! Мужлан! Деревенщина! Ты взял Ларошфуко, Дюплесси-Морнея и еще три десятка гугенотов, а так-же сво-ю шлю-ху де Сов и отправился поджигать Тюильри. Я сама это видела! Затем ты вместе с ними бежал из города по реке.

Очень интересная информация. Надо будет принять к сведению. Однако выпад сделан. Мой ответ.

– Дорогая моя! Что вы такое говорите! Я вернулся за вами, лишь только пожар охватил Тюильри! Но, увы – не застал на месте.

– Ложь! Наглая ложь! – не унималась раздосадованная красавица. – Если бы вы были добрым христианином – вы бы не позволили себе такой лжи! Правду говорят, что гугеноты в сговоре с самим Сатаной!

– Мадам, мадам! – Я испуганно замахал руками, делая пару шагов к ее ложу. – Не поминайте лукавого, тем более в такой-то час. Говорят, в полночь он любит являться на зов. А к чему нам третий?! Марго, ангел мой, вы удивляете меня своими обвинениями. Я говорю вам, что был в Лувре до самого взрыва. Это может подтвердить множество людей! Даже ваша матушка. Ведь именно я помог ей выбраться из дворца, как и многим другим. Правда, теперь, в результате моей доброты, меня же обвиняют в убийстве вашего брата и моего друга, короля Карла. Но это ложь! Я был ранен, в беспамятстве, и последнее, что помню, – он спасал меня, вытаскивая из-под обломков колонны.

– Это похоже на Карла, – внезапно успокаиваясь, с печальным вздохом промолвила Маргарита. – Он был резок, груб, несдержан, но до конца верен своим друзьям. И вы действительно нравились ему, Генрих. Я слышала, что именно вы убили его, но полагала это россказнями озлобленной толпы. До этого часа я верила, что вы бежали с этой…

– Марго, я готов поклясться, что не видел мадам де Сов с той самой ночи.

Это было чистой правдой. С такой же легкостью я мог поклясться, что не видел эту яркую звезду «Летучего эскадрона» Черной Вдовы в ночь мятежа, да и вообще никогда прежде ее не встречал.

– Я пришел за вами, но ваша комната была закрыта, окно распахнуто… Мадам, неужели же вы бежали через окно по веревочной лестнице? Я очень беспокоился за вас.

– Благодарю вас, Генрих, – несколько обескураженно наклонила головку королева Наваррская. – Признаться, не ожидала от вас такой заботы о себе. Один добрый священник помог мне выбраться из Лувра. До того я скрывалась в дворцовой часовне. Распахнутое окно – это только для отвода глаз, один из моих пажей спустился вниз по той лестнице, которую вы обнаружили… А вы… Стало быть, вы пришли сюда за мной, мой милый, невзирая на все опасности, подстерегавшие на пути. Пришли за мной… – понижая голос почти до шепота, с придыханием промолвила она.