Земля воды - Свифт Грэм - Страница 28

И для того, чтобы проиллюстрировать разом насущную нашу потребность задаваться вопросом почему и положение, что история начинается с нашего чувства недолжного, я просил вас уподобить изучение истории процедуре дознания. Предположим, у нас на руках некий труп – то бишь прошлое. Труп не всегда легко идентифицировать, но здесь и сейчас наш конкретный труп обнаруживает специфические и вполне индивидуальные черты. К примеру, перед нами обезглавленное тело Людовика XVI. Неужто мы рассуждаем об этом трупе: ну что ж, мол, труп есть труп, а мертвые тела не оживают. Никак нет. Мы задаемся вопросом: почему это тело стало трупом? Ответ: в результате несчастного случая – или просто потому, что, когда в один прекрасный день, в Париже, у некой гильотины упал нож, шея Людовика XVI оказалась аккурат у него на дороге. На что вы отвечаете мне дружным смехом, выказывая тем самым наклонность к дознанию, выказывая въедливый исследовательский склад ума – выказывая историческое самосознание.

Ну а почему, задаемся мы вопросом, шея Людовика оказалась?.. Потому что… А когда мы дотошнейшим образом вычленим причину, нам захочется знать, а почему в силу именно этой причины? Потому что… А когда мы разберемся и с этой, более глубокой причиной, а почему, опять же?.. Потому что… Почему?.. Потому… Почему?.. Покуда, для того чтобы выяснить, почему отправился на тот свет Людовик XVI, нам потребуется не только воскресить, воочию представить всю его беспокойную жизнь и беспокойное же время, но и забраться не на одно поколение вглубь; и назойливый вопросец Почемупочемупочему станет к той поре похож на паровозик, надсадно пыхтящий у нас в голове, и встанут – сами собой – на горизонте другие вопросы: когда – в которой точке – каким образом мы перестанем спрашивать почему? До каких глубин нам нужно будет забраться? Когда мы удостоверимся, что нашли Объяснение и успокоимся (отдавая себе отчет, что это не окончательное объяснение)?

Каким таким образом – хотя бы для того, чтобы передохнуть ненадолго, – мы сможем столкнуть под откос этот чертов паровоз? А может, было бы лучше (в экстремальных ситуациях так иногда и выходит – тому свидетельством давнишние ответы отца на вопросы о войне), если б мы могли развить в себе дар амнезии? Но – этот дар беспамятства, не выпустит ли он нас из ловчей ямы вопроса «почему», да сразу и в тюрьму идиотии?

Я всегда учил вас, что у истории есть предназначение, есть своя – по большому счету – цель. Я всегда учил вас принимать ответственность и ношу вечной необходимости спрашивать почему. Я учил вас, что вопросам этим несть конца, потому что, помните, я как-то раз дал вам определение (да-да, приходится признать, есть такая слабость – импровизированные дефиниции): история, мол, есть вещь сугубо невозможная – попытка обладающего неполным знанием дать отчет о действиях, также предпринятых с позиции неполного знания. Так что никаких коротких тропок ко Спасению, никаких рецептов строительства Нового Мира, одно лишь терпеливое, упрямое искусство обходиться тем, что под рукой. Я учил вас этому, пытаясь всякий раз объяснить, чего мы можем достичь, не Объяснения, нет, но понимания границ нашей способности находить объяснения. Да, и еще раз да, прошлое путается у нас под ногами; оно швыряет нас то вверх, то вниз; оно привносит трудности и сложности. Но игнорировать его глупо, потому что история прежде всего учит нас избегать иллюзий и всего, что понарошку, и обходить стороною грезы, фантазии, рецепты ото всех болезней, чудеса в решете, златые горы – быть реалистами.

А потому, когда учение учителя вашего проходит пробу на прочность, когда его жена, которую местная пресса станет вскорости называть «льюишемской воровкой» и «похитительницей младенцев из Гринвича», как-то раз, воскресным днем, выдает на-гора нечто несусветное, он действует так, как ему подсказывают разом академическая школа и чисто человеческий инстинкт. Он бросает все на свете (даже Французскую революцию) и пытается найти объяснение.

Однако он уже отдает себе отчет – хотя и продолжает гнуть свою линию, не считаясь с мнением начальства, рискуя всей своей карьерой, – то, что он делает, не называется поиском объяснений. Потому что он уже достиг границ присущей ему способности находить объяснения, точно так же, как его жена (женщина – когда-то – терпеливая и упрямая) перестала быть реалисткой – перестала быть частью реальности. Ибо именно то, чего объяснить невозможно, и заставляет его перескакивать с пятого на десятое и мчаться на всех парах все дальше и дальше, в прошлое. Потому что, когда вперед дороги нету, единственный выход… Потому что его дети, которым снятся по ночам дурные сны, вдруг начинают слушать, а он, хоть и пытается что-то объяснить, на самом-то деле всего лишь рассказывает очередную…

11

О СМЕРТИ В РЕЗУЛЬТАТЕ НЕСЧАСТНОГО СЛУЧАЯ

Итак, когда патологоанатом представил свой отчет, а свидетели – то есть, в частности, отец и констебль Уайбрау – дали показания, на заседании коронерской коллегии г. Гилдси от 29 июля 1943 года по делу о смерти Фредерика Парра, шестнадцати лет, из Хоквелла, Кембриджшир, был вынесен вердикт, что пострадавший скончался в результате несчастного случая. И делу, и истории конец.

Но, сэр! Сэр! Этого не может быть, какой конец? А как насчет двойного удара – по голове? И этого урода, в смысле, брата? И всех этих дел, между вами и Мэри как-бишь-там-ее-фамилия? (Это ж надо, мы и думать не думали, что вы…) Как насчет исследовательского духа и наклонности к дознанию? Ну ладно вам, рассказывайте дальше. Ведь это же не конец.

Ладно. Истории не конец.

Потому что, когда коронер поставил подпись под вердиктом о смерти в результате несчастного случая и под свидетельством о смерти и дело дошло до похоронных формальностей, у отца были свои резоны по-прежнему задаваться вопросом Почемупочемупочему. Я же видел, как этот вопрос узлом завязывает морщины у него на лбу, и передергивает болью в хронически больном колене, и заставляет его, когда все уже сказано и сделано, поворачивать на месте кругом и снова ходить туда-сюда вечерним часовым на бечевнике.

Коронерская коллегия есть судебная инстанция; однако разбирательство не есть судебный процесс. Но мой отец, человек простой и весьма впечатлительный, будучи вызван помощником коронера для дачи показаний в качестве свидетеля, вполне готов был принять на себя роль обвиняемого и увидеть цель официального заседания в выяснении никак не обстоятельств смерти Фредди Парра, а того, каким образом он сам, Хенри Крик, смотритель шлюза Аткинсон, в результате прямого небрежения служебными обязанностями дал шестнадцатилетнему мальчику утонуть возле вверенной ему заслонки, а потом еще и усугубил свершенное им деяние, нанеся телу упомянутого выше Фредди Парра увечье багорным крюком. Мой отец, в душной комнате коллегии, в непривычном жестком воротничке, под которым зудела и свербела вспотевшая шея, ждал решения суда:

Хенри Крик, мы признаем тебя виновным в непредумышленном убийстве, в предумышленном убийстве, в смерти ближнего своего, во всех грехах и прегрешениях, какие только есть на белом свете…

…КОРОНЕР: В какое время, по вашему мнению, произошла смерть?

ПАТОЛОГОАНАТОМ: Насколько я могу судить, между одиннадцатью часами вечера двадцать пятого и часом ночи двадцать шестого.

КОРОНЕР: Мистер Крик, в названное время слышали ли вы какие-либо звуки, которые могли бы вас насторожить – всплески, крики о помощи, – в районе шлюза?

ОТЕЦ: Никак нет, сэр. Боюсь, сэр, что я спал…

КОРОНЕР: Доктор, эта рана и ушиб на правой стороне лица пострадавшего – вы можете объяснить, что и когда послужило причиной их появления?

ПАТОЛОГОАНАТОМ: Через посредство твердого, имеющего острые части объекта или инструмента, через несколько часов после наступления смерти.

КОРОНЕР: Вы уверены в последнем пункте вашего заключения?