Красная ворона (СИ) - Созонова Александра Юрьевна - Страница 44

Брат называл меня «катализатором» своих чудес. Что если он решил поместить этот катализатор внутрь — как долгоиграющее лекарство? Будет проще и эффективнее: не нужно возиться с моими желаниями и стремлениями, с моим характером. А молодое девичье тело, что уже не встанет с просторного ложа, похоронят на заднем дворе, объяснив растерянной свите, что не выдержало сердечко: «Сама виновата: следовало выбирать объект по плечу».

Несколько минут я провисела в панике. Но тут Рин, видимо, сжалился и передумал. И изверг меня из себя — сильно закашлявшись.

Хотя всем было дано разное время, очнулись мы вместе. Настенные часы показывали, что с момента начала действа прошло три часа. Делиться пережитым принялись в порядке очередности.

Як-ки, сияя, сообщила, что кошкой быть очень приятно.

— Я лежала на окне. Смотрела на воробьев, на людей, на листики. Они были другого цвета. Шерсть грело солнце. Потом заснула. Во сне охотилась на больших кузнечиков. Еще играла — котенком, с другими котятами. Так хорошо!..

— Это потому, что я сжалился над тобой и подобрал домашнюю кошку. Холеную, сытую, — усмехнулся Рин. — Иначе прогулялась бы по помойкам, поудирала от уличных производителей шавермы.

Снешарис взахлеб поведал, что ни один человек не сможет ощутить такой вселенский покой, как душа озера.

— Беден наш язык. Не придуманы слова, чтобы выразить в одном — свободу, ласку, одиночество, бесконечность. Единым — как душа, и бесчисленным — как мириады капель, как стайки рыб и головастиков, ощущал я себя. Как-то так… Приблизительно.

— Хорошо, что ты не уговорили меня на океан, — резюмировал брат. — Иначе бы сейчас просто булькнул — и смолк.

— На это есть музыка, Рин. Когда-нибудь, я обязательно попробую: одинокая флейта, две арфы, альт… Потом вступает орган…

А вот Ханаан Ли не понравилась быть чайкой.

— Сдуру я это выбрала! — Она досадливо скривила окаймленные стразами губы. — Я была на редкость глупа. И все время хотела жрать. Жрать, жрать!.. Под перьями на шее и животе отвратительно чесалось — видимо, блохи. И от полета — никакого кайфа. Совсем не то, о чем мечталось. Во-первых, я не смотрела по сторонам, а только вниз, высматривая в воде рыбьи спины. (Тьфу, до сих пор во рту отвратный вкус сырых килек!) К тому же крылья дико устают, их выворачивает ветром, нужно прикладывать массу усилий, чтобы не войти в пике. Удовольствие ниже среднего, скажу я вам!..

— Чайки глупы и жадны, — кивнул Рин. — Это и младенцы знают. Выбрала бы орла — впечатления получила б иные. Но — поезд ушел, дорогуша.

— А я рад, безмерно рад, что выбрал дерево! — с улыбкой поделился Маленький Человек. — Спасибо, друг мой, за удивительные переживания. Я был серебристым платаном. Моя крона устремлялась… Нет, в прозе этого не передать! Облеку мои впечатления в стихи и зачитаю.

— Только не это! — взвыла Ли и молитвенно сложила ладони: — Пощади, смилуйся! Избавь от подобной пытки наши уши и души!..

— Нет, я должен! — Поэт был непреклонен. — На меня снизошло вдохновение, меня посетила Муза. Займусь прямо сейчас, — Вячеслав спустил с ложа ноги, намереваясь покинуть наш теплый кружок и ощупывая за пазухой заветную тетрадку.

Снеш придержал его за рукав.

— Постой! Успеешь полюбезничать с Музой. Мы ведь самое интересное еще не слышали. Рэна! Что ты молчишь и тянешь?

Я замялась. Как описать то, что на меня обрушилось? Нечеловеческую мощь Рина, его фантастические амбиции. А то, что он едва не проглотил меня, едва не уничтожил как личность? (И это называется десерт и сладкая награда!..)

— Не стоит, — брат изрек это, опустив глаза и что-то внимательно изучая на своей ладони. — Пусть я останусь для вас загадкой. Хорошо?

Он повернулся ко мне. В радужках, как всегда, рябили светлые волны, а белки были красными из-за полопавшихся сосудов. Впервые на моей памяти взгляд его не требовал, не иронизировал, но просил.

— Конечно. Тем более, ничего особо интересного и не было: мой братец такой же самодовольный и отвратный внутри, как и снаружи.

— Кто бы сомневался, — Снеш кивком показал, что оценил мой дипломатический изворот.

— Ну-у… — разочарованно протянула Ханаан Ли, но протестовать не осмелилась.

Мирная и благодарная атмосфера продержалась в доме недолго.

Уже через пару дней Рин вновь стал раздражаться по пустякам и обидно язвить.

— Масса людей любит читать, чтобы не думать, — небрежно бросил он как-то в обществе уткнувшейся в Камю Ханаан Ли.

— Это сказал Лихтенберг! — оживился Маленький Человек.

— Это сказал я! — рассвирепел брат. — Вы сведете меня с ума своей манией цитирования! Научитесь, наконец, мыслить и выражать свои мысли самостоятельно.

Ханаан сделала вид, что ничего не слышала, поглощенная текстом. Но вскоре, шурша шелками, покинула холл.

На следующий день темой цитирования высекли и меня.

— Великие души переносят страдания молча, — заметила я, без всякой задней мысли, когда Снешарис в очередной раз на что-то томно пожаловался.

— Так сказал Шекспир?! — вскинулся брат.

— Нет, Шиллер.

— О боги мои, когда я отучу тебя попугайничать?! Имей же собственное мнение — ты уже не подросток.

— Мое мнение абсолютно совпадает с шиллеровским.

— Потому что ты не в курсе того, о чем речь. Смысл слова «страдание» тебе неизвестен. Безбурная и сытая жизнь не дает права судить о таких вещах.

Я задохнулась от возмущения, но спорить не стала. Чревато серьезной ссорой, а из двух ссорящихся, как сказал тоже кто-то классический (Гете?), виноват тот, кто умнее.

В тот же вечер досталось и Снешарису.

Он вернулся домой поздно и устроился в углу дивана, бледный и загадочный, закутавшийся до подбородка в светлую шаль Ханаан — хотя было душновато, и периодически тихонько и мелодично постанывал. На тревожные расспросы Як-ки, не приболел ли наш Адонис, было поведано, что нынче он испытал на себе процедуру подвешивания, и израненная спина, что естественно, колет и ноет.

Для меня оказалось новостью (страшно далека я от интересов современного молодого племени), что нынче очень престижно и модно подвешивать себя, как свиную тушу, на двух-четырех крюках за кожу над лопатками и раскачиваться взад-вперед под ободряющие реплики зрителей.

— Это можно назвать триумфом боли, праздником преодоления страха, апофеозом духа. Кто-то расслабляется, как в медитации, кто-то плавает в эйфории. Для меня, конечно, главной целью было вдохновение, новые музыкальные идеи. И они родились, слава творцу…

— Творцу этого садо-мазо изыска? — уточнил Рин.

Снеш, без сомнения, ждал восхищенной реакции. И мы (по крайней мере, Як-ки, Ханаан и я) с радостью бы ее выдали. Но только не брат.

— О да, это бесконечно круто: шрамирование, клеймение, подвешивание на крюках, выворачивание ноздрей, татуировки на пенисе и глазных яблоках. Нужна колоссальная сила духа! Но знаешь ли ты, Снеш, что примитивные народы намного круче в этом отношении вас, золотой европейской молодежи? Скажем, в Папуа Новой Гвинее обитающие здесь крокодилы подсказали идею: чтобы мальчик стал мужчиной, нужно покрыть его спину тысячью шрамов. Процедура длится несколько часов без наркоза и без перерыва. А у индейцев, живущих на одном из притоков Амазонки, подростки должны в течение десяти минут носить рукавицы, полные огненных муравьев, непрерывно их кусающих. Укус одного муравья приравнивается к тридцати пчелиным, а боль от него — к огнестрельной ране! Мало того: такую процедуру нужно повторить двадцать раз. Правда, время не ограничено: можно растянуть это удовольствие на годы, в течение которых нельзя ни охотиться, ни жениться. От болевого шока вполне можно спятить или умереть. Почему бы тебе, Снеш, не махнуть в Амазонию и не поучаствовать в этом шоу? Уверяю тебя, огненные муравьишки сполна напитают музыкальными идеями!..