Нет повести печальнее на свете... - Шах Георгий Хосроевич - Страница 11

– При чем тут все маты? – вырвалось у Рома. – Если в команде собрались хамы, это не значит, что весь клан плох.

Наступило минутное молчание. Реплика Рома в накаленной агрошовинизмом атмосфере многим показалась вызывающей. У Голема на лбу задвигались мускулы, выдавая напряженное умственное усилие: принять ли слова Рома за неуместную шутку или объявить их изменой и подстрекательством к поражению, или, еще проще, дать ему по шее?

В конце концов Голем сказал угрожающим тоном:

– А я утверждаю, что все маты дрянь!

– А я не согласен, – спокойно возразил Ром.

Голем побагровел.

– Так на кой черт нам в команде агенты противника! – взревел он. – Ступай к своим возлюбленным матам, поклонись им в ножки. Может быть, они тебе в награду поручат мячи подбирать!

Тут уж Ром не выдержал, вскочил, готовый кинуться на обидчика с кулаками, хотя их весовые категории были явно несоразмерны. К счастью, вмешался Метью. Он сказал, что негоже затевать ссору перед ответственной игрой, их учат уважать другие кланы, хотя это, естественно, не должно противоречить здоровой спортивной злости. Тут примирительно загалдели другие, петухов, стоявших в бойцовской позе, развели, и все разбрелись по спальням.

Но осадок на душе у Рома остался. Как ни странно, он не столько негодовал на Голема, к которому вообще относился со снисходительным пренебрежением, сколько удивлялся самому себе, тем разнообразным сдвигам, которые породило в его сознании чувство к Уле. В нем шевельнулся страх: рушился прочный и обжитой мир привычных представлений, усвоенных с детства. На их место заступали другие, неясные еще ему до конца. Перекройка эта была одновременно интригующей и пугающей. Кто знает, куда она может его завести? Ром с усмешкой подумал о себе: я как ребенок, который тянется ручонками к незнакомому предмету, но готов в любую секунду отдернуть их и бежать в укрытие, к маминой юбке.

На следующий день объявился Сторти, с несколько помятой после бессонной ночи и обильных возлияний физиономией, но беспредельно довольный собой. Он подмигнул шумно приветствовавшей его команде и поспешно проследовал в кабинет тренера, как гонец, обязанный в первую очередь ознакомить всех с экстренным приказом главнокомандующего. Спустя десять минут он вышел оттуда с гордо поднятой головой, будто только что был награжден орденом. Дружно насевшим на него игрокам наставник заявил, что не имеет права разглашать результаты своей миссии. Однако из его прозрачных намеков через пять минут все поняли, что Сторти удалось заручиться твердым обещанием университетских общин филов и истов помогать аграм. Эта весть необычайно воодушевила команду; Голем, расчувствовавшись, даже сжал Рома в железных своих объятиях и шепнул на ухо, что, если завтра маты будут повержены, он согласится не считать их сволочами.

И вот день настал. Под рев трибун две команды выкатились на поле и заняли места друг против друга. В своих цветастых пушистых костюмах мотокеглисты выглядели на редкость импозантно. Трибуны были заполнены до отказа – здесь присутствовали едва ли не все студенты Университета и, разумеется, родители игроков. В почетной ложе восседали ректор и прочее начальство. Девушки сияли улыбками и яркими туалетами, у многих в руках были букетики фиалок.

Игра началась в быстром темпе. Уже на первых секундах отличился Голем. Подхватив удачно выстреленный болельщиком мяч, он резкими поворотами своего мощного туловища разбросал соперников, на предельной скорости пролетел сквозь всю площадку, в последний момент ловко увернулся от защитника и точным броском выбил без остатка кегельную фигуру. Этот подвиг вызвал шквал аплодисментов, какая-то девица, под стать Голему по габаритам, кинула ему цветы. Гигант поднял их, подъехал к барьеру и послал даме своего сердца воздушный поцелуй. Пока он любезничал, ведущий игрок матов, которого Голем должен был опекать, спокойненько перехватил пару мячей, прорвался к воротам агров и вывел свою команду вперед.

– Так всегда с этим самовлюбленным оболтусом! – выругался тренер и принялся неистово грозить Голему кулаком. Когда тот наконец обернулся и увидел, что происходит, он с такой яростью рванул с места, что потерял равновесие и под хохот зрителей катился чуть ли не до противоположного барьера.

Игра шла с переменным успехом, но мастерство матов начало сказываться. Их команда напоминала великолепный механизм, в котором все слажено и выверено до мелочей. Особенно искусны они были в передаче мяча своим товарищам, занимавшим более выгодное положение для броска, да и били по кеглям куда точнее. Был ли этот глазомер следствием неустанных упражнений или происходил от врожденной склонности к точному расчету – оставалось загадкой. Во всяком случае, к концу второго тайма их преимущество стало подавляющим.

Правда, рассвирепевший Голем чуть было не переломил ход борьбы. Окончательно махнув рукой на правила, он начал таранить соперников, нагнал на них страху и, воспользовавшись замешательством в их рядах, почти сравнял счет. Но кончилось это плачевно: после двух строгих предупреждений эдил удалил его с поля.

– Что ж, – со вздохом сказал тренер, – выходи, Ром, попытай счастья.

Прозвучало это так, как если б он сказал: «Иди, больше некому». Напутствуемый столь пренебрежительным образом. Ром выкатил на площадку в отвратительном настроении и вяло включился в игру.

Вдобавок судьба уготовила ему странное испытание. Подхватив мяч, Ром прибавил скорость и понесся к воротам матов, но путь ему преградил рослый и быстрый полузащитник вражеской команды. Ром попытался обойти его, тот разгадал маневр, и они сошлись. Оставалось вступить в силовую борьбу, он напряг мускулы и вдруг узнал в своем сопернике Тибора. «Ее брат!» – пронеслось в голове Рома. «Ну и что, не отдавать же ему мяч», – возразил он сам себе с раздражением. «Ее брат!» – повторил первый голос. «Наглый, самоуверенный мат!» – ответил второй. «Ее брат!» – «Вон он как усмехается, убежден, что возьмет верх!» – «Ее брат!!»…

Этот внутренний спор, длившийся долю секунды, парализовал его волю. Тибор вырвал у него мяч и, насмехаясь над тем, что он почел за испуг соперника, нарочито не спеша покатил вышибать кегли. На трибунах раздался свист: зрители не прощали трусости.