Нет повести печальнее на свете... - Шах Георгий Хосроевич - Страница 69

Если у человека есть дом, он его защищает. Всем, чем может. Даже ценой своей жизни. Дом гермесита – это его профессия, его клан. Лично я – математик, родное мое пристанище – клан матов. Я прошу людей других профессий признать мое право иметь свой клан. В свою очередь, я готов признать такое же право за каждым. Следовательно, защищая клан матов, я тем самым защищаю все остальные кланы. Я не матовый патриот.

Я – кланист. Уверен, друзья, что каждый из вас скажет то же о себе. Мы – единомышленники, считающие своим святым долгом защищать не только свое право на своеобразие, но и сам принцип профессионального кланизма.

Пронесся одобрительный гул. Чейз явно завоевывал сердца, говоря от имени народа, подбирая и возвращая ему его собственные мысли. Как его слуга и как вождь льстил будущим солдатам своей армии, возносил их и одновременно ставил в строй, приучал к дисциплине, обучал тактике, готовил к бою.

– Но почему вообще возникла потребность защитить этот принцип? Потому что на него посягают. Посягают нагло, грубо, беспардонно. Это началось не сегодня и не вчера. Положа руку на сердце, кто из вас не знает о существовании секты универов? По вашим лицам и возгласам нетрудно понять: все знают. Универы – это потерявшие стыд и совесть извращенцы, которым посторонние знания заменяют наркотики. Толкаемые любопытством или непомерной гордыней, они пытаются познать все, а в итоге утрачивают свою специальность и становятся нахлебниками. Добро бы эти подонки отравляли самих себя. Так нет, они хотят всех нас совлечь с пути истинного и уравнять во грехе. А вы представляете, что случится, если выродится профессионализм, если каждый, как идиот, захочет знать все на свете? Упадок нравов и производительных сил, деградация науки, разорение, разбой, нищета, голод, одичание – по этим зловещим ступеням гермеситы покатятся в пропасть, к неизбежной гибели.

Сторти почувствовал, что его соседи накаляются, словно через них пропускают ток высокого напряжения. Он взглянул на Ферфакса. Тот тоже внимательно посматривал на окружающих, стремясь понять, что происходит в их головах под воздействием чейзовского красноречия.

– Теперь я спрошу вас: почему универы могут безнаказанно предаваться разврату и разлагать молодежь? Разве у нас нет властей, которые обязаны охранять порядок? Разве наши правители не располагают средствами одним ударом прихлопнуть врагов? У нас есть власти, а у них в распоряжении комиссии, суды, полиция, тюрьмы, средства массовой информации, наконец, церковь с ее моральным авторитетом. Но вся эта могучая сила пасует перед кучкой смутьянов. На них смотрят сквозь пальцы. Больше того, им потакают и попустительствуют, ибо зараза проникла в высшие слои гермеситского общества.

Но раз власти не хотят и не могут выполнить свою обязанность, значит, это должны сделать мы сами!

Разразилась буря аплодисментов. Теперь в толпе уже не было видно равнодушных или любопытствующих лиц, она становилась все более однородной, на глазах чейзировалась. Сторти и Ферфакс вынуждены были изображать такой же энтузиазм, иначе бы им несдобровать.

– Чтобы выполнить свою задачу, мы должны быть сильными. Чтобы быть сильными, нам нужны сплочение и дисциплина. Объединяйтесь в десятки во главе с декурионами и сотни под командованием центурионов. После митинга мы произведем регистрацию и промаршируем по городу стройными колоннами. Пусть все видят, что честные и мужественные граждане Вероны не позволят больше над собой измываться. К нам присоединится каждый порядочный человек.

– Не только Вероны, но и всего Гермеса! – раздался выкрик.

– Правильно. Убежден, что примеру веронцев последуют истинные патриоты кланизма на всей планете.

И последнее. Нас будут обвинять в том, что мы якобы против общения между кланами. Не поддавайтесь демагогии. Мы не хотим размывания кланов, это верно. Мы не против их сотрудничества. Чем крепче будет каждый клан, тем охотней он пойдет на развитие взаимовыгодных связей с другими, не опасаясь лишиться своей самостоятельности и самобытности. И лучшим опровержением клеветы по нашему адресу служит тот факт, что здесь собрались люди всех профессий. Собрались, чтобы сообща отстоять профессиональный кланизм.

– Ура! – рявкнула воодушевленная толпа.

– Теперь, друзья, я хочу передать трибуну прекрасной агрянке, которая явилась одним из зачинателей нашего движения. Розалинда Маккьявели – символ того, что гермеситские женщины готовы в этот решающий момент стать бок о бок со своими мужьями, отцами и братьями.

Звонкий голос Розалинды, усиленный микрофонами, разнесся далеко по прилегающим к месту митинга улицам города.

– Мы выслушали замечательную речь, уверена: то, что говорил профессор Чейз, отзывалось в сердце каждого из нас. Гнев честных граждан копился давно. Преступная любовная связь агра и маты стала последней каплей, переполнившей чашу. Я призываю всех женщин подняться на защиту своих очагов, будущего своих детей, которому угрожают универы.

– Бей их! – раздались истерические женские вопли.

– Придет час, они не уйдут от возмездия, – пообещала Розалинда. – А теперь нам нужно избрать вождя, который поведет кланистов к победе.

– Чейза! – выкрикнули разом сотни глоток.

– Глас народа – глас божий, – сказала Розалинда. – Ведите нас, профессор.

– Благодарю за доверие и обещаю быть достойным той чести, которую вы мне оказали. Не будем терять драгоценное время. Приступайте к оформлению наших рядов.

Под шумные аплодисменты Чейз в сопровождении своих спутников удалился с балкона и через несколько секунд вышел на улицу. Его окружили воспламененные кланисты. По рукам пошли заранее заготовленные бланки для записи добровольцев. Синьора Петра была немедленно зачислена в женскую десятку, Ферфакса оставили в покое, когда он заявил, что берется сформировать центурию у себя в Мантуе. В суматохе приятелям удалось выбраться из толпы.

– Ну и заварили вы кашу, – сказал Ферфакс.

– Мы не заварили кашу, а переполнили чашу, – сострил Сторти. – Боюсь, что мне придется теперь на всю жизнь остаться синьорой Петрой.