Папийон - Шарьер Анри - Страница 98

— Ты же знаешь, что деньги у меня есть, Куик. Мне не надо.

— Бери деньги, или работать больше не будем.

— Слушай, эти наши французы горбатятся за какие-то несчастные пять долларов в день. Давай раздадим каждому по пять и еще внесем пятерку на еду. Остальное надо отложить, чтобы потом отдать долг этому вашему китайцу.

— Ладно.

— Завтра поеду с вами.

— Не надо. Ты спи. Если есть охота, можешь подойти к семи к главным воротам в порт.

— Договорились.

Все мы были счастливы. Теперь мы были уверены, что можем сами зарабатывать на жизнь и не быть в тягость нашим друзьям. Наверное, Гитту и его товарищи, несмотря на всю их доброту, уже беспокоятся, скоро ли мы сможем стать на ноги или нет.

— У тебя потрясающие друзья, Папийон! Давай сделаем пару бутылочек анисовой и отметим это событие.

Жуло вышел и вернулся с сахарным тростником, сиропом и какими-то эссенциями. Через час мы уже пили анисовую, совсем как настоящую, ничуть не хуже, чем в Марселе. Под воздействием алкоголя голоса наши становились все громче, а смех все веселей. Индийцы-соседи, должно быть, сообразили, что в доме у французов какой-то праздник, и пятеро из них — трое мужчин и две девушки — вошли и присоединились к нам без всяких церемоний. Они принесли цыплят и свинину на вертеле — все очень сильно наперченное и сдобренное какими-то приправами. Девушки оказались настоящими красавицами — в белых одеяниях, босые, у каждой на левой щиколотке серебряный браслет. Гитту шепнул мне:

— Ты смотри, аккуратнее! Они порядочные девушки. Не вздумай приставать или заигрывать с ними только потому, что под платьем у них видны голые грудки. Так у них принято. Сам-то я уже старый. Но Жуло и Малыш Луи как-то по приезде сунулись однажды и обожглись на этом деле. Потом девушки к нам долго не приходили.

Да, эти две индианки были настоящие красотки. В центре лба у каждой — маленький кружочек, придававший лицам еще большую экзотичность. Они очень любезно говорили с нами, но, будучи слаб по части английского, я понял только, что они рады приветствовать нас в Джорджтауне.

Вечером мы с Гитту отправились в центр города. Совершенно иной мир, совсем не похожий на наш тихий квартал. На улицах полно народа — белые, черные, индийцы, китайцы, солдаты и моряки в форме. Бесчисленное количество баров, ресторанов, пивнушек и ночных клубов. Они так ярко освещали улицу, словно стоял день.

И вот я впервые в жизни увидел цветной фильм и был совершенно потрясен. Затем мы с Гитту заглянули в большой бар. Один, угол был сплошь занят французами. Они пили «Куба либре» — напиток, представляющий собой смесь рома с кока-колой, Все бывшие каторжники. Некоторые беглые, другие — просто удравшие из Гвианы свободные поселенцы. Жили они впроголодь, хорошую работу найти не могли, а местное население и власти глядели на них косо. Поэтому они только и мечтали о том, как бы удрать в какую-нибудь другую страну, где жизнь им казалась богаче и легче. Среди них, по словам Гитту, попадались и очень лихие ребята.

— Ну вот возьми, к примеру, меня, — сказал один парень — Вкалываю на лесоповале на Джона Фернандеса за два доллара пятьдесят центов в неделю. Раз в месяц вырываюсь на несколько дней в Джорджтаун. Совсем отчаялся.

— А ты?

— А я делаю коллекции бабочек. Ловлю их в лесу и, как наберу побольше самых разных и красивых, укладываю в стеклянные коробочки и продаю.

Другие работали грузчиками в порту. Работали все, а на жизнь никому не хватало.

— Ладно. Хоть и несладко нам приходятся, зато на свободе, — сказал один парень. — А свобода — это все же здорово!

Разгоряченные напитками, мы шумели и кричали, рассказывая друг другу самые невероятные байки: мы были уверены, что единственные в этом заведении понимаем и говорим по-французски.

— Вот, взгляните на меня! — воскликнул мой сосед. —

Я делаю резиновых куколок и ручке для велосипедов. Загвоздка одна — когда девочки забывают своих кукол в саду на солнце, те, бедняжки, тают и теряют форму. Знаете, во что превратилась одна тихая улица, на которой я продавал свои игрушки? В настоящее осиное гнездо! Последнее время избегаю ходить днем по половине улиц Джорджтауна. Та же штука и с велосипедами. Стоит оставить на солнце, и тут же ручки к рукам прилипают.

— Или возьмите меня, — вмешался второй. — Я тоже работаю с балатой, делаю палочки, которые негритянские девушки втыкают в волосы для красоты. А морякам говорю, что я — единственный уцелевший с Мер эль-Кебира[19]. Ну, глядишь, кто и купит палочку из сочувствия. Они, правда, не виноваты, что остались в живых. Восемь из десяти покупаются на эту байку.

Болтовня этой публики заставила меня рассмеяться, но в глубине души я понимал, что зарабатывать на жизнь далеко не просто. Кто-то включил в баре радио — передавали речь де Голля из Лондона, обращенную ко всем французам в мире, в том числе и к тем, кто находился далеко от родной земли, в заморских колониях. Все внимательно слушали. Она была очень трогательной и эмоциональной, эта речь, и в баре стояла тишина. Внезапно один парень, немного перебравший, пожалуй, «Куба либре», вскочил и закричал:

— Братцы, это здорово! Я наконец понимаю по-английски! Я понял каждое слово Черчилля.

Все расхохотались, никто не пытался объяснить парню его ошибку.

Да, мне предстояло научиться зарабатывать на жизнь. О том, как это сложно, я прежде никогда не задумывался. Находясь в неволе, я напрочь утратил всякое чувство ответственности и понимание, какими путями можно честно заработать. Человек, так долго пробывший в заключении, где не надо беспокоиться о еде, жилье и одежде, человек, которым управляют, который отвык обладать какой-либо собственностью и привык бездумно повиноваться приказам, получать питье и еду в определенные часы, — этот человек вынужден заново учиться жить нормальной человеческой жизнью. Учиться с азов, оказавшись вдруг в центре большого города и не умея ходить по тротуарам, чтобы не сталкиваться с людьми, или переходить дорогу по правилам, чтоб его не переехала машина. Я сидел за столом, слушал разговоры, я вдруг мне захотелось в туалет. Вы не поверите, но какую-то долю секунды я высматривал охранника, у которого требовалось спросить разрешения выйти. Длилось это, повторяю, всего долю секунды, и, очнувшись, я внутренне рассмеялся и сказал сам себе: «Папийон, заруби себе на носу: отныне, если захочется тебе пописать или сделать что-нибудь еще, ты не должен спрашивать никакого разрешения ни у кого. Отныне и во веки веков!» А в кино, когда девушка-контролер выискивала местечко, куда бы нас посадить, меня так и подмывало воскликнуть: «Милая девушка, я не стою вашего беспокойства. Я всего-навсего заключенный, стоит ли хлопотать?» А потом, идя по улице, я то и дело оборачивался. Видно, Гитту было все это хорошо знакомо, потому что он сказал:

— Чего все время оборачиваешься? Смотришь, не идет ли за тобой охранник? Запомни, Папийон, они все остались там, на каторге!

В бар зашел полицейский патруль — жутко аккуратные и подтянутые английские негры. Они принялись обходить столы, проверяя у посетителей документы. Добравшись до нашего угла, сержант быстро и цепко обежал все лица глазами. Увидел одно незнакомое — мое и сказал:

— Удостоверение личности, сэр, будьте любезны.

Я протянул документ, он сверил фотографию и отдал обратно со словами:

— Прошу прощенья, но вы для меня новый человек. Добро пожаловать в Джорджтаун! — И они удалились.

Поль де Савойяр заметил:

— Эти ростбифы, от них прямо помереть можно! Знаете, кому они доверяют на все сто? Только беглым! Стоит только кому сказать, что бежал с каторги, они начинают раскланиваться и тут же отпускают на все четыре стороны.

Несмотря на позднее возвращение домой, в семь утра я уже стоял у главных ворот в порт. Примерно через полчаса появились Куик и Ван Ху с тележкой, груженной овощами с верхом. Были тут и цыплята, и яйца. Я поинтересовался, где их китайский приятель. Куик ответил:

19

Французкая военная база в бухте Ораи. После капитуляции Франции стоявшая там эскадра отказалась от предложения англичан продолжить войну против Германии или сдаться без оружия. Была потоплена английским флотом, потеряв при этом 1300 моряков.