Аналогичный мир (СИ) - Зубачева Татьяна Николаевна - Страница 217

Они уже поели и допивали кофе, когда к их навесу подошёл кто-то.

— Фредди?

— Да, Дон, — спокойно откликнулся Фредди, узнав по голосу помощника шерифа. — Я нужен?

— Да. Надо поговорить.

Эркин рванулся было от костра, но Фредди, нажав ему на плечо, встал.

— Иду, Дон.

Фредди вышел к нему из-под навеса. Эркин и Андрей напряжённо слушали, но, обменявшись незначащими замечаниями о погоде и траве, те ушли, а следовать за ними… нет, не нужно. А может, и опасно. Фредди придёт и сам скажет.

Они переглянулись, и Эркин молча завинтил и убрал банку с джемом, взял посуду и ушёл её мыть к колодцу. Андрей подправил костёр, чтобы пламя было маленьким. Вокруг дерево, полыхнёт — не выскочишь.

Вернулся Эркин с отмытой посудой, сел к костру и камерным шёпотом, не шевеля губами, рассказал, что Дон собрал с десяток старших ковбоев и увёл куда-то за посёлок. А так пока тихо.

Андрей мрачно кивнул. Они молча сидели у костра и слушали. Было тихо, и тишина была неприятной.

Андрей тихо зло выругался.

— Хренотень лагерная. И рвать некуда. Вляпались.

— Не психуй раньше времени.

— Иди ты…

Эркин встал, прислушался.

— Пойду, к стаду схожу.

Андрей кивнул.

— Я Фредди подожду.

— Если что, свисти, — Эркин подобрал с земли и накинул на плечи куртку, сдвинул на лоб шляпу.

— На мины не забреди, — попытался пошутить Андрей.

Эркин заставил себя улыбнуться в ответ и ушёл.

Когда Фредди вернулся к их навесу, костёр еле горел, а Андрей сидел у костра, обхватив колени руками и упираясь в них лбом. Фредди опустился рядом, потрогал кофейник, налил себе кофе и только тогда спросил:

— У стада?

— А где ж ещё, — ответил, не поднимая головы, Андрей.

Фредди отхлебнул полкружки.

— Здесь тихо?

— Сам не слышишь?

Фредди допил кружку и встал.

— Пошли. Посмотрим бычков.

Андрей вскочил, накинул куртку. Идя за Фредди, он несколько раз оглянулся на их навес.

— Не боись, — бросил, не оборачиваясь, Фредди.

У загонов откуда-то из темноты вывернулся Эркин.

— Лежат.

Но Фредди молча продолжал идти, изредка подсвечивая себе под ноги фонариком.

Они вошли в свой загон, обошли лежавших бычков. Фредди, мрачно гонявший во рту сигарету, сплюнул изжёванный окурок и закурил новую. И снова, как днём, уселись на жерди изгороди.

— Значит так, парни. Все счёты отложить. Узнал, не узнал, где встречались, кто кого по морде бил, всё потом.

— Всё, — спросил Эркин.

— Всё, — жёстко ответил Фредди. — Чтоб ни одного ни за что они дёрнуть не могли. Сколько нас сюда вошло, столько должно и выйти.

— По-нят-но, — раздельно сказал Андрей. — А если…

— Если чтоб не было. Сам подставишься, всех за собой потянешь. Играйте, как хотите, в любые игрушки, но чтоб не дальше фонаря под глазом.

— Значит, драться можно? — уточнил Андрей.

— Но не нужно. Им только дай зацепиться, так пойдут мотать, — Фредди выругался. — У них свои игры. Нам они ни к чему.

— Это-то ясно.

— Тебе всегда всё ясно, только потом…

— Что, я подставил кого когда, да?

— Заткнись ты за ради всего. Если ты такой опытный, так хоть немного подумай. Как я прикрою тебя, если ты сам лезешь?

Андрей пробурчал что-то невнятное.

— Языки подвязать и не нарываться, — закончил Фредди.

— Об этом и говорили? — тихо спросил Эркин.

— Да. Шерифу тоже хочется жить. Порезвились на перегоне и хватит. Ну, ещё говорили, — Фредди пыхнул сигаретой, — о воровстве. Чтоб предупредили, кто слабину на этом имеет, чтоб ни-ни… И ещё. Это уж от меня. Ни во что сами не рыпайтесь. Узнаете что, услышите там, углядите, вы всюду лезете, скажите. Вместе думать будем. Не мне, так…

— Тебе, — спокойно перебил его Эркин.

— Как хотите, — пожал плечами Фредди. — Но если что важное, я другим скажу. Решили в одиночку не трепыхаться.

— А важное это или нет, ты решаешь?

— Ловко, — хмыкнул Фредди. — Вместе. Устраивает?

— Да, — твёрдо ответил Эркин.

— Остальным парням скажете?

— Что для всех, скажем.

— У них что, своих старших нет? — поинтересовался Андрей.

— На всякий случай, — усмехнулся Фредди.

— А с остальными старшими, — вдруг спросил Эркин, — вы говорить будете?

— Нет, шериф. Но по-другому.

— Вот теперь всё ясно, — усмехнулся Эркин. — Будем жить?

— Будем, — откликнулся Андрей, спрыгивая на землю. — Фредди, в ночное когда наша очередь?

— Успеете.

Эркин прислушался к чему-то и хмыкнул.

— Ты чего? — удивился Фредди.

— Засвистели, слышишь?

— О чём сигналят? — спросил Андрей.

— Так, перекликаются. Белых у загонов много. — Эркин негромко свистнул и спрыгнул к Андрею. — Пошли?

— Пошли, — согласился Фредди, и уже в полный голос, но без нарочитости. — Стадо лежит, всё в порядке. Можно и на боковую.

Они уже шли обратно, когда Андрей тоскливо спросил:

— А петь-то хоть можно?

— Голоси до посинения. Только думай сначала. Где и от кого ты это услышать мог. А то завёл, было дело, про Хаархан. А это…

— Я понял, — перебил его Эркин. — Но про этого… Шекспира уже все знают.

— Шекспира можно, — усмехнулся Фредди. — Раз все знают.

— Лоза остаётся, — негромко засмеялся Эркин. — И все знают, и к словам не придерёшься.

Пока они были у стада, костёр погас. Развели долгий ночной огонь и легли спать. Как всегда, Эркин с Андреем спина к спине, а Фредди по другую сторону костра.

— Тихо как, не сравнить с перегоном.

— Боятся.

— Чего?

— Не чего, а кого. Они боятся нас.

— Но… война уже кончилась.

— Страх иррационален.

— Слушай, хватит уже. Иррационален… Он очень даже рационален. Мы — оккупанты. Со всеми вытекающими из этого положения последствиями. И если мы начнём завтра…

— Успокойся, мы не начнём ни завтра, ни послезавтра.

— Завязываем контакты?

— Да, мягкое наблюдение, контакты… повторять Крутой Проход мы не будем.

— Не можем?

— Не будем.

— Вообще, на мой взгляд, это пустышка. По-моему, большую часть нашей клиентуры уже закопали как неопознанные трупы.

— Вполне возможно. Но большая часть ещё не вся клиентура. Привезут картотеку, и начнём работать.

— Ясно. Как всегда, как на охоту…

— Ты что, своих в лицо не знаешь?! Мне мои уже снятся.

— Решайте другое. Нас сколько? Все за этим столом. А их? То-то. На кого мы можем опереться? На цветных? На ковбоев? На лендлордов? Думайте об этом. У нас в запасе пять дней. Когда привезут картотеку, у нас уже должна быть опора.

— Должна. А вот будет ли?

— Попробуем что-то сделать.

— Как ты думаешь, Дон, они всё поняли? Я говорю о цветных.

— Цветные перетрусили ещё больше, Джерри. Они даже не болтают.

— Не обольщайся, Дон, они умеют говорить очень тихо. Будем надеяться, что они умнее, чем притворяются. Как твои… артисты?

— Как все. Ты сам сказал. Они умнее, чем притворяются. И… и я не хотел бы оказаться у них на узкой дороге.

— У них, значит, у Фредди.

— Странно, он никогда не любил цветных.

— Он никогда не зависел от них. Как и все мы, впрочем. Мы жили их трудом, но не зависели от них. Ты понимаешь меня?

— Да. Мы повязаны одной верёвочкой.

— Верёвка, скажем честно, грязная, но она одна на всех. И, кажется, они это понимают, Дон.

— Да, боюсь, Джерри, они слишком хорошо это понимают.

Ночь прошла спокойно, а с утра началась знакомая всем круговерть, так что уже думать о чём-то стало некогда.

Они все умели обживаться на новом месте: ковбои и бывшие рабы — кочевники поневоле. Поели, поспали, не надо трогаться дальше, ну, так это дом родной, а через сутки уже все старожилы, и замшелые традиции и обряды определяют жизнь.

Два колодца, и само по себе получилось, что цветные пастухи толкаются у одного, а белые ковбои у другого. В первое утро умылись, где накануне воду набирали, и уже ни с какого перепоя не спутают, и за водой для кофе и варева будут бегать через весь посёлок к «своему» колодцу. Под навесами и между ними на натянутых длинных ремнях и верёвках трепались на ветру рубашки и портянки. У четырнадцатого номера шла молчаливая ожесточённая игра в щелбаны. У фургонов торговцев толпились жаждущие всех цветов. На жердях, огораживающих загоны, сидели дежурные и просто желающие поболтать на свободе. Под навесами спали вернувшиеся с ночного дежурства у загонов и лошадей. В четвёртом номере расположилась компания лендлордов, дегустировавшая несколько разноцветных бутылок, обмениваясь скупыми, выдававшими истинных знатоков, вескими замечаниями. Третий день. Устоявшаяся жизнь.