Глаз бури - Мурашова Екатерина Вадимовна - Страница 104

– Да вы хоть раз с ним встречались? Разговаривали? – не выдержала Софи.

– Встречался и разговаривал, – кивнул Ефим. – Правда, он всегда бывал пьян, но, как известно, что у трезвого в голове, то у пьяного на языке… К тому же мне довелось общаться со множеством его жертв…

– Пожалуйста, не вносите меня в этот список! – резко сказала Софи и накрутила на палец локон, достав его предварительно из прически. – И закончим этот разговор.

– Как пожелаете, царевна! – поклонился Ефим.

Софи, занятая собой («Отчего же я вдруг вступилась за Туманова?! Разве барон не прав во всем? Разве я Туманова не презираю?!»), последней реплики не услышала.

– Что за непостижимое сочетание: абсолютная внутренняя пустота – и живучесть просто фантастическая. Нет, я не о телесной живучести, хотя и она тоже… Хорошо, Зинаида – дура, не придумала ничего лучшего, кроме как нанять душегубов. Но это были не худшие душегубы, далеко не худшие. Да он и без них уже пятьдесят раз должен был сдохнуть в какой-нибудь пьяной драке!

Высокий человек в темно-синем бархатном халате стоял возле окна, глядя в белесые утренние сумерки, и разговаривал сам с собой. Вернее, слушатель-то у него был: маленькая женщина с круглым кошачьим личиком, притаившаяся на широкой кровати, среди смятых одеял. Она прекрасно понимала, что раздраженная тирада обращена отнюдь не к ней, но слушала, а главное – глядела, глядела, жадно ласкала взглядом темный силуэт на фоне окна.

– Допустим, я его сейчас разорю. Допустим, заставлю отдать эти чертовы векселя. Так ведь и глазом не моргнет! Начнет все с нуля… впервой, что ли? И унижаться – тоже не привыкать! Вот черт, черт…

Он развернулся спиной к окну. Лиза тут же, вздрогнув, приподнялась.

– Может… не такой уж он пустой, а? – решилась она заговорить; мужчина прервал ее, дернув щекой:

– Что?.. – шагнул к постели. Сел боком – очень близко, взяв ее за плечо, мягко подтянул к себе вплотную. Она едва не зажмурилась, глядя в его глаза. Не умела она в эти глаза смотреть, сразу теряла всякое соображение.

– У тебя есть мнение, да? – протянул он, нежно улыбаясь. – О, Элизабетта, ты хитра… Какие еще бездны таятся в этой кошачьей головке?.. Тьфу, – оттолкнул ее и, махнув рукой, расхохотался, – Что это меня с тобой вечно тянет на мелодраматизм? Давай, признавайся: отчего решила, что он не пустой? Своим умом, или подсказал кто?

– Скажу, а вы разгневаетесь, – Лиза нырнула под одеяло, укрываясь чуть не с головой.

– Вполне возможно, – согласился он, кажется, с удовольствием, – даже скорее всего. Но тем не менее – говори.

– И ладно, и скажу. Софья Павловна… она, по-вашему, пустого бы полюбила?

– Да?.. Интересно! Ты знаешь слово «любовь»? И что это такое, по-твоему? – Лиза услышала, как он скрипнул зубами. И не смогла понять: то ли изображает обещанный гнев, то ли злится по-настоящему.

– И, значит, – продолжал он, не дожидаясь ее ответа, – ты уверена, что она его любит. Вот такая она вот такого его. И каковы же, по-твоему, у них перспективы?

Слова «перспективы», в отличие от слова «любовь», Лиза не знала. Но вопрос поняла. И отрицательно покачала головой: нет, мол, у них никаких перспектив.

– Вот именно. Именно так, Элизабетта! Твоя Софья Павловна – услышь и запомни навсегда – точно такая же дура, как вы все. Вернее, куда большая дура, поскольку позволила себе… а! – он, резко оборвав себя, отвернулся. Надоело с дурой разговаривать, сообразила Лиза.

Эк тебя припекло-то, подумала она с нежностью. Из-под одеяла ей был виден его профиль, неправдоподобно красивый.

Глава 30

В которой Оля Камышева пугает Софи, а прочие герои посещают концерт в особняке Шталей

Захваченная повседневными делами школы и внезапно закружившим ее светским вихрем, Софи беспроблемно и легко вовсе позабыла насельников коммуны и даже Гришу с его непристойным романом.

Однажды на улице она случайно повстречала Олю Камышеву и была неприятно поражена ее бесцветным и каким-то выжженным изнутри обликом. На короткий миг знакомая с детства Оля вдруг представилась ей не человеком, состоящим из мяса, костей и прочей плоти, а какой-то нелепой аллегорией, олицетворенной идеей.

– Олечка! Что с тобой? Ты не больна ли?

– Нет. Со мной? Ничего, – отрывисто отвечала Оля, оглядывая, в свою очередь, Софи. – Работа. Все время среди людей. Может быть, устала. Но что делать? Нельзя ждать, времени совсем не осталось… А ты? Ты – что ж?

«До чего не осталось времени?!» – Софи внезапно захотелось закричать, схватить Олю за узкие плечи и трясти, пока не вытряхнется из ее глаз этот лиловый фанатичный огонь…

Но слушать еще одну лекцию по революционной борьбе и роли социал-демократии… Ни на что другое рассчитывать она явно не могла.

– Вас кто-то принес в жертву, Оля, – тихо сказала Софи. – Тебя и всех вас. Может быть, это сам Господь Бог. Может быть, такой закон природы. Не знаю. Может быть даже, это и вправду так нужно для переустройства мира. Для рабочих, крестьян, еще кого-то. Я не знаю. Но мне страшно. Я помню тебя едва не с колыбели, а теперь ты уже не человек. Ты – орудие.

– Правильно, – кивнула Оля. – Я всегда знала, что ты правильно все поймешь. Ты должна быть с нами, только пока из гордости не можешь этого признать. Но что ж у тебя? Я слышала, что ты вместе с Элен вернулась к этим… Зачем? Ты не Элен, ты там даже не сможешь забыть… Ты знаешь, Михаил Туманов пожертвовал деньги на воспитательные дома, и открыл школу при фабрике. И еще назначил стипендию для каких-то юношей, чтоб они могли в Политехнической школе учиться. Это ведь ты на него повлияла, правда? Отчего ты его оставила? Это глупо и нерационально. Вы хорошо друг другу подходили и вместе могли… Это обязательно надо было использовать. Неужто нельзя было договориться как-то? Мужчина, женщина… Это все так неважно сейчас, когда такое решается, и надо делать общее дело…

Софи слушала Олю со все возрастающим изумлением, постепенно переходящим в оторопь.

– Оля! Опомнись! Что ты такое несешь?! – наконец, воскликнула она. – Ты сама-то себя слышишь?! Люди не могут просто так бросить печь хлеб, писать книги, одеваться, танцевать, любить друг друга как родители и дети, как мужчины и женщины… И все это для того, чтобы отправиться делать какое-то идиотское «общее дело»?! Ты помешалась от этих своих акций и митингов, Оля!

– Я-то не помешалась, – печально глядя на подругу, сказала Оля. – Это вы, как мотыльки-однодневки, закрываете глаза на неизбежное. Ваш век минул окончательно. Буржуазия… Буржуазия, пожалуй, еще могла бы что-то предпринять. Я много читала об этом у немцев и англичан, там попадаются вполне здравые с точки зрения имущего класса вещи. Долевое участие, ограничение рабочего дня, система социальных защит и компенсаций… Но российская буржуазия еще слишком слаба и невежественна, чтобы удержать в узде растущее возмущение пролетариата. И всех подачек, которые ему сейчас кидают, не хватит, чтобы остановить поднимающуюся волну справедливого народного…

– Оля, прошу тебя, замолчи! Замолчи, или я сейчас завизжу!

– Ладно, молчу, не надо затыкать уши! – снисходительно улыбнулась Оля. – Все равно от правды никуда деться нельзя. Ни тебе, ни мне, ни Элен с ее детишками. Даже на наш век не хватит, понимаешь ты это или нет?! А уж про наших детей и говорить нечего… Взрыв произойдет совсем скоро!

– Оля! – жалобно сказала Софи. – Ты, может быть, в чем-то очень верные вещи говоришь. НО я, ты правильно заметила, этого не хочу. Мне не нравится, как рабочие живут. Это надо было бы изменить, только я не знаю, как, потому что люди все по-разному устроены и всех под одну гребенку причесать никак не получится. И если один человек из грязи в князи вылезает, а другой водку пьет и учиться и работать не хочет, то я думаю, что это не потому, что у нас законы несправедливые или социализма мало, а потому, что у него у самого в душе разлад. И что с этим снаружи можно сделать, я даже во сне вообразить не могу. И потому ничто меня не заставит бомбы кидать, и писать эти листовки с дурацкими призывами непонятно к кому…