Танец с огнем - Мурашова Екатерина Вадимовна - Страница 80

Илья слушал ее с мутноватым каким-то, размытым недоумением. Осоргин, ну да…Николенька его, помнится, звали. Ладный такой отрок, хоть пиши его на белом коне и с саблей. В мужья Наташе не годится никаким образом.

Да кто ей годится?! Нет на белом свете такого. Чтобы не смял, не сломал ненароком, не по злобе – по толстокожести. На нее же дышать нельзя!

Может, именно это соображение и помогло ему не сосредоточиться на мысли о Николеньке Осоргине, отодвинуть ее на грань сознания. Ну, и еще – хотелось слушать про Наташу дальше. Он даже сумел сделать вид, что не замечает Марьяниной усмешки.

– …А еще, поверишь ли, малевать задумала. И ловко выходит, почти как у тебя. Хотя ты-то учение прошел, небось, знатный теперь мастер. Вот мне бы посмотреть картинки-то твои, – Марьяна щурилась, глядя ему в лицо, будто отсвет от желтых листьев слепил ее как солнце. – Где на них поглядеть можно, а?

– Да где, хоть у меня дома.

– Правда? Неужто в гости пригласишь?

– И приглашу, чего ж… Приходи… Но у меня тоже просьба к тебе есть…

– Про барышню небось? – понимающе усмехнулась Марьяна.

– Да, – решительно сказал Илья. – Устрой мне свидание с Натальей Александровной. Я, понимаешь ли, с нее портрет написал, хотел бы показать ей, а в дом к вам, сама понимаешь, мне сейчас являться не с руки… Что ж, устроишь?

– Попробую, – кивнула Марьяна. – Скажи, как тебя известить. И про картинки не забудь. Теперь художники, говорят, не только бар рисуют, но и простых. Верно ли?

– Верно, – согласился Илья (ради свидания с Наташей он готов был написать Марьяну в виде царицы на олимпийском престоле). – Не забуду.

«Какая свадьба?..»

Голос каркнул в темноте громко и хлестко, и Илья, дернувшись, сбросил одеяло и сел, озираясь. Сырая темнота была вокруг, переполненная ровным, вязким шорохом – это дождь, сообразил он почти сразу, дождь за окном, и сквозь худую раму задувает сыростью. Как бы портрет не… А что за голос, кто кричал?!

Дрожащими – невесть почему – руками запалил огонь, разжег лампу. В каморке – никого постороннего. Он да Наташа на портрете. Да никого и быть не могло, уже понятно – он сам и кричал. Дошло наконец.

Про свадьбу-то не шутка.

То, чего никак быть не могло, противное всем законам существования – готовилось случиться. Пройдет совсем немного времени – и Наташа, вот эта смеющаяся Наташа, в цветах и солнечных брызгах, навсегда исчезнет. И та, что явится вместо нее, не будет в радость ни себе, ни этому отроку с саблей на белом коне, ни отцу с матерью, никому. Он знал это совершенно точно.

Так, а что делать-то? Ему, Илье Сорокину, не выслужившему пока ни дворянства, ни славы, живущему под чужой крышей из милости, считающему гроши – ему-то что делать?! И кому интересно, что сам виноват… да – жил одним днем, кое-как, не копил, наверх не стремился, не знал ни жизни, ни себя самого… и не то худо, что не знал, худо, что и – знать не хотел!

Горькие, как хромовая зелень, обрывки мыслей толклись в голове, не мешая одеваться, натягивать сапоги, убирать портрет с сундука, подальше от окна, под которым уже скопилась изрядная лужа. Незаметно обрывки эти выровнялись, встали строем и преобразились в нечто, подобное плану действий… вполне разумный, как показалось Илье, который не только до сих пор никогда планов не строил, но и понятия не имел, какие они бывают.

К утру дождь перестал, а потом даже показалось солнце – ненадолго, но в чистых лучах Москва сразу засверкала, как на праздник. В мурановском доме – тишина. Солнечные полосы лежат на стенах, на полосатой штофной обивке диванов и кресел. Детей не слышно – их сразу после завтрака увела нянька, а барыня заперлась у себя, с английским романом, левретками и солью. Челядь появляется в комнатах только по крайней необходимости – пыль смахнуть да цветы полить… и побыстрее, потише, чтобы, не дай Господь, не услышал барин.

Барин гневается. Явление редкое и оттого – еще страшнее. Обычно он и без гнева легко всех строит по росту (Сонечка-то – вся в папеньку). Однако нынче что-то случилось. С утра, еще до завтрака, был у него разговор со старшей барышней. О чем – все в доме, конечно, знали, но даже шепотом не решались обсуждать. Потому что барин за этим разговором изволил не только хохотать, но два раза даже голос повысить. А под конец вышел, хлопнув дверью. Беда.

Барышне было громко велено: из своей комнаты – ни ногой. Она и не выходила до самого обеда, пока Александр Георгиевич не уехал с визитами. Сердилась или печалилась. А потом переговорила с Марьяной и вдруг велела всем передать, чтоб ее не тревожили – почивает. И никто не тревожил. Просто некому было. Все попрятались.

Под поленницей все было уже красно от листьев – молодые осинки выросли здесь самочинно, никто их не рубил, и сад был уже похож на чащу возле какого-нибудь болотца. Гашек деловито сновал туда-сюда в листве, искал лягушек. Его азартное шуршанье смешивалось с длинными вздохами ветра… А потом зазвонили колокола в монастыре, и почти в тот же миг Наташа услышала треск веток и шаги.

Быстро обернулась. Художник Илья Сорокин, в щегольском промокшем пальто, стоял почти в сажени от нее. На плече, как эполет – широкий темно-зеленый лист сирени. Лицо бледное и хмурое, на щеках пятна от холода. Да он, оказывается, не мальчик вовсе… До сих пор ей почему-то казалось, что он совсем не изменился за эти годы.

– Я… Простите, ради Бога, не пугайтесь, я ждал вас тут, чтобы сказать…

– Нет-нет, не надо.

Она шагнула назад, к осинкам. А он – к ней! Гашек, радостно повизгивая, прыгал вокруг него.

– Илюшечка… – она запнулась, – Илья Кондратьевич, вам нельзя тут быть. Зачем вы пришли? Увидят, ведь не помилуют…

– Собак спустят? – он улыбнулся замерзшими губами. – Я их тут полночи ждал, не дождался. Видать, чутья у них нет совсем… Наталья Александровна, – видя, что она отступает, он тоже подался назад, совсем немного. – Велите, и тотчас уйду. Но я должен…

Карие, в прозелень, глаза его сделались растерянными, он будто ждал от нее помощи, но она молчала, и ему пришлось продолжать:

– Я знаю, что несообразное творю… но то… То, что вы собираетесь делать – еще хуже.

Наклонился было – погладить собачку, – но не смог оторвать взгляда от Натали. Объяснять – что именно она собирается делать, – не надо было. Она, тоже глядя на него в упор, почти сразу ответила:

– Я этого никогда делать не стану.

Он вспыхнул. Ей показалось – не поверил.

– И вы… – она возмутилась, – вы могли подумать, что я… За что же мне желаете жизни такой?!

Он хотел что-то сказать, но вместо этого широко перекрестился, губы задрожали, расплываясь в улыбке. Она, неожиданно для самой себя, молча протянула ему обе руки.

«Непременно выслужу дворянство! И очень скоро – вот увидите».

Он должен был ей это сказать, но не сказал. По одной простой причине – побоялся. И так все вышло просто удивительно, он и не ожидал такого чуда. А сделаешь еще шаг – и окажется, что это иллюзия… да так оно и есть наверняка – но вдруг все-таки правда?!

Главное, свадьба Наташе теперь не грозила. Уж в этом-то он ни на секунду не усомнился. А его ждала новая встреча…

«Мы ведь сможем просто погулять? Просто где-нибудь в городе?»

Это она сказала. Мог ли он помыслить о большем?

А ведь мыслил! Когда шел по Маросейке к Чистым прудам – ох, и мыслил… День стоял пасмурный, но, слава Богу, без дождя. Воробьи бодро чирикали, попрыгивая на ветках. В темноватых оконных стеклах Илья ловил собственное расплывчатое отражение – будто там, за стеклами, был иной мир, и сам он иной, и вот там-то все это, о чем он мыслил, было возможно.

А здесь? Здесь разве нет? Вот сейчас он встретится с ней и скажет…

Где и когда назначена очередная встреча, передала Илье та же Марьяна. Что ни говори, а она – своя. И эскизы его ей очень понравились, пересматривала каждый по три раза. А уж перед портретом Наташи просто застыла в восторге! За это Илья даже почти простил ей насмешливые всепонимающие взгляды… ну, и понимает, ну и что? Пусть!