Девушка с жемчужиной - Шевалье Трейси - Страница 19

— Ну так что же она делает?

— Не знаю. Иногда кажется, что она задумалась, иногда кажется, что смотрит на улицу.

Отец откинулся в кресле и нахмурился:

— Не поймешь тебя. То ты говоришь, что капор белый, но нарисован разными красками. То у тебя девушка делает одно, то другое. Ты совсем меня запутала.

— Извини, отец. Я стараюсь описать все точно.

— Так про что же рассказывает картина?

— Его картины ни про что не рассказывают.

Он молчал. Всю зиму он был в дурном настроении. Если бы была жива Агнеса, она сумела бы его развеселить. У нее всегда было наготове что-нибудь смешное.

— Матушка, может быть, зажечь грелку? — спросила я, отворачиваясь от отца, чтобы скрыть раздражение. Ослепнув, он научился угадывать настроение собеседника — если хотел. Мне не нравилось, что он придирается к картине, не видев ее, и что он сравнивает ее с кафельными изразцами, которые он когда-то расписывал. Мне хотелось сказать ему, что, если бы он увидел картину, ему все стало бы ясно. И хотя она ни о чем не рассказывает, от нее все равно невозможно отвести глаза.

Пока мы разговаривали с отцом, матушка занималась хозяйством — подбрасывала в очаг дрова, помешивала похлебку, расставляла на столе тарелки и кружки, точила хлебный нож. Не дожидаясь ее ответа, я собрала грелки и пошла с ними в заднюю комнатку, где хранился торф. Наполняя их торфом, я ругала себя за то, что рассердилась на отца.

Я принесла грелки в комнату и зажгла в них торф. Потом я подложила их под наши стулья за обеденным столом. Я подвела отца к его стулу, а матушка тем временем разлила по тарелкам похлебку и налила в кружки пиво. Отец попробовал похлебку и сморщился.

— Ты ничего не принесла от папистов, чтобы подсластить эту бурду? — спросил он.

— Не смогла. Таннеке все время злилась, и я старалась не заходить к ней на кухню.

В ту же минуту я пожалела о сказанном.

— Что? — воскликнул отец. — За что она на тебя злилась? — Отец взял за привычку придираться ко мне и порой даже брал сторону Таннеке.

Надо что-то придумать.

— Я опрокинула кувшин с самым лучшим элем.

Матушка с укоризной посмотрела на меня. Она всегда знала, когда я соврала. Если бы отец не был в таком дурном настроении, он тоже понял бы это по моему тону.

У меня уже лучше получается, подумала я.

Когда я собралась обратно на Ауде Лангендейк, матушка сказала, что немного меня проводит, хотя на улице шел холодный дождь. Когда мы дошли канала и повернули к Рыночной площади, она сказала:

— Тебе на днях исполнится семнадцать.

— На той неделе, — подтвердила я.

— Скоро ты станешь взрослой женщиной.

— Скоро. — Я смотрела на капли, барабанившие по воде канала. Мне не хотелось думать о будущем.

— Я слышала, что на тебя обращает внимание сын мясника.

— Кто тебе это сказал?

Вместо ответа она стряхнула капли дождя со своего капора и вытрясла шаль. Я пожала плечами:

— По-моему, он обращает на меня не больше внимания, чем на других девушек.

Я предполагала, что она захочет меня предостеречь, сказать, чтобы я вела себя благоразумно и не запятнала честь семьи. Вместо этого она сказала:

— Будь с ним поласковей и побольше улыбайся.

Я удивилась. Но, посмотрев ей в глаза, увидела, как она изголодалась по мясу, которое нам мог бы обеспечить сын мясника. И я поняла, почему она пренебрегла гордостью.

По крайней мере она не стала меня укорять за ложь про Таннеке. Я не могла сказать, почему на меня сердится Таннеке. За этим скрывалась бы еще худшая ложь. Придется слишком многое объяснять.

Таннеке узнала, чем я занимаюсь во второй половине дня, когда мне полагалось шить. Я помогала хозяину.

Это началось два месяца назад, в холодный январский день вскоре после рождения Франциска. Оба малыша были нездоровы, сипели и кашляли, и Катарина с кормилицей сидели с ними у горящего очага в прачечной. Все остальные собрались у огня в кухне.

Не было только его. Он был у себя в мастерской. Он как будто был невосприимчив к холоду.

Вдруг в дверях между прачечной и кухней возникла Катарина.

— Надо кому-то сходить в аптеку, — заявила она. Ее лицо пылало. — Мне нужны лекарства для мальчиков. — И она вонзила взор в меня.

Обычно мне таких поручений не давали. Пойти в аптеку было гораздо более ответственным делом, чем в мясной или рыбный ряд. После рождения Франциска Катарина полностью доверила мне покупку мяса и рыбы. Аптекарь же был уважаемый человек, почти доктор, и Катарина и Мария Тинс сами любили к нему ходить. Мне эту роскошь не позволяли. Но когда на улице было так холодно, решили послать младшую служанку.

Против обыкновения, Мартхе и Лисбет не вызвались меня сопровождать. Я закуталась в зимнюю накидку, поверх нее еще надела шерстяную шаль. Катарина велела мне спросить сушеные цветы бузины и эликсир из мать-и-мачехи. Корнелия околачивалась поблизости, глядя, как я завязываю концы шали на спине.

— Можно мне с тобой? — спросила она со своей обычной невинной улыбкой.

Может быть, я к ней несправедлива? — подумала я.

— Нет! — отрезала Катарина. — Слишком холодно. Не хватает еще, чтобы ты заболела. Ну иди, — сказала она мне. — Одна нога здесь, а другая там.

Я закрыла за собой дверь и вышла на улицу. Народу там было очень мало — все благоразумно сидели дома у огня. Канал был покрыт льдом, по небу шли грозные тучи. Ветер продувал меня насквозь, и я спрятала от него нос в складках шали. И тут меня окликнули по имени. Я оглянулась, подумав, что Корнелия все же увязалась со мной. Входная дверь была закрыта.

Я посмотрела наверх. Хозяин открыл окно и высунул голову наружу.

— Что, сударь?

— Ты куда собралась, Грета?

— В аптеку, сударь. Хозяйка велела мне купить лекарство для мальчиков.

— А ты не можешь заодно купить кое-что и для меня?

— Конечно, сударь.

Почему-то ветер уже не казался мне таким пронзительным.

— Тогда подожди. Я напишу, что мне нужно.

Он исчез, а я стояла и ждала. Через минуту он появился и бросил вниз небольшой кожаный кошелек.

— Отдай аптекарю записку, которая лежит в кошельке, и принеси покупки мне.

Я кивнула и засунула кошелек под шаль. Это тайное поручение меня очень обрадовало.

Аптека находилась на улице Коорнмаркт по направлению к Роттердамским воротам. Это было не так-то далеко, но каждый вдох замораживал мне горло, и к тому времени, когда я вошла в аптеку, я не могла выговорить ни слова.

Я никогда раньше не была в аптеке, даже до того, как поступила в служанки, — матушка сама готовила для нас настойки и эликсиры. Это была небольшая комната, вдоль стен которой от пола до потолка шли полки. На полках стояли разные бутылочки, склянки и баночки. На каждой была бумажка с надписью. Вряд ли я поняла бы, что содержится в этих баночках, даже если бы смогла прочитать этикетки. Хотя холод убил все запахи у нас в доме, здесь чем-то пахло. Этот запах был мне незнаком. Словно что-то было спрятано в лесу под гниющей листвой.

Самого аптекаря я видела лишь однажды, несколько недель назад, когда он пришел к нам на праздник по случаю рождения Франциска. Это был небольшой лысый человечек, напоминавший птенца. Мое появление его удивило. В такой холод мало кто выходил из дому, Он сидел за столом, на котором стояли маленькие весы, и ждал, когда я заговорю.

— У меня поручения от хозяйки и хозяина, — проговорила я, когда горло у меня немного оттаяло. Он глядел на меня, видимо, не понимая, о ком я говорю. — От Вермеров.

— А! Ну и как поживает новорожденный?

— Мальчики заболели. Хозяйке нужны сушеные цветы бузины и эликсир из мать-и-мачехи. А хозяин… — Я подала ему кошелек. Аптекарь взял его с недоумевающим видом, но, когда прочитал записку, кивнул.

— У него кончилась жженая кость и охра, — проговорил он. — Ну, за этим дело не станет. Только раньше он никогда никого не присылал за материалом для красок. — Он глянул на меня поверх записки. — Всегда приходил сам. Удивительное дело.