Заговор - Шхиян Сергей - Страница 37

Глава 9

Добрались мы до постоялого двора довольно быстро, но с небольшим приключением. Дорогу туда я знал только ту, по которой уже ездил, то есть мимо кузнечных бизнесменов. Пришлось ехать тем же путем и теперь. Возле ворот, там же, где меня остановил доброхот Петр, стоял хорошо одетый человек, чем-то похожий на моего прежнего знакомого. Когда мы с ним поровнялись, я с любопытством посмотрел на нового лохотронщика.

– Эй, добрый человек, – вдруг окликнул он меня, – смотри, у твоего коня оторвалась подкова!

Я посмотрел, и действительно, у донца оказалась оторванной новая подкова, все на той же ноге, что и прошлый раз. Это уже смахивало на мистику.

– Смотри, как бы твой жеребец бабку не посек! – продолжил он.

Пришлось остановиться. Я спешился и осмотрел копыто. Все было в точности, так как в прошлый раз.

– Как же ты так, ездишь, а за лошадью не смотришь? – с добродушным упреком спросил новый доброхот. – Если хочешь, я отведу тебя к хорошему кузнецу, так подкует, на век хватит!

– Интересно, как это у вас получается? – спорсил я.

– Что получается? – не понял он.

– Подковы отрывать!

Приятный горожанин посмотрел на меня круглыми от удивления глазами.

– Не пойму, о чем ты, добрый человек, толкуешь?

– Погоди, приду сюда с приказными из разбойного приказа, они вам быстро все объяснят! Петя-то Косой как, жив еще? Не сильно я его поранил? – спросил я, картинно положив руку на сабельный эфес.

Доброхот побледнел, забегал глазами.

– Бог с тобой, добрый человек, езжай своей дорогой! – пробормотал он и юркнул в приоткрытые ворота.

– Погодите, я скоро до вас доберусь! – крикнул я в след.

– Хозяин, ты это что? – спросила Прасковья, перенявшая Ванину манеру так ко мне обращаться.

– Они здесь так проезжих грабят, – ответил я. – Опять каким-то образом подкову донцу оторвали!

– Где же оторвали? – удивилась она. – У него все в порядке!

Я соскочил с седла и осмотрел лошадиную ногу. Подкова была на месте. То, что минуту назад она болталась на одном гвозде, я мог бы поклясться. Пришлось развести руками.

– Еще одна загадка мирозданья! Интересно, как это у них получается! – только и смог сказать я, садясь в седло.

– Чего загадка? – не поняла Прасковья.

– Потом объясню, – махнул я рукой, – если, конечно, пойму сам.

Однако девушка так заинтересовалась, что пришлось рассказать, как меня здесь разводили.

– И ты действительно видел, что подкова была оторвана? – в конце рассказа уточнила она.

– Не только видел, но и ощущал, она болталась на одном гвозде.

– Значит, и мне тоже только казалось, что мне там было хорошо, – сделала она неожиданный вывод.

– У тебя было по-другому, вас поили напитком, от которого человек теряет разум. Скоро подъедем, – сказал я, начинаю узнавать местность, – где место, с которого все видно?

– Нужно здесь повернуть, – указала она на узкий переулок, – там дальше есть брошенная баня. От нее всё хорошо видно.

Мы проехали еще метров триста и, как только кончились глухие заборы, оказались на пустыре, в конце которого и правда стояла полуразвалившаяся, вросшая в землю баня.

Мы оставили лошадей в переулке, чтобы их ни было видно со стороны постоялого двора, и побежали к укрытию.

Однако, сделав несколько шагов, я остановился. На месте трактира и окружающих его построек чернело пожарище. Не сгорел только дальний забор, все остальное превратилось в угли и пепел.

– Вот тебе, бабушка, и Юрьев день, – сказал я популярную в предыдущее царствование поговорку. – Ничего не осталось!

Прасковья как завороженная смотрела на выгоревший двор, потом задала обычный в таких случаях бессмысленный вопрос:

– А где все?

– Сидят и тебя ждут, – не очень вежливо проворчал я себе под нос, – пойдем, посмотрим.

Мы пролезли в дырку в ограде и обошли то, что осталось от избы и построек. Все сгорело, как говорится, дотла.

Делать здесь было нечего, и мы вернулись в переулок к лошадям. Возле них стоял худой человек и явно присматривался к чужой собственности. Наше появление его огорчило.

Он совладал с разочарованием и поздоровался.

– Давно пожар был? – спросил я.

– Позапрошлой ночью все в одночасье сгорело.

– А люди, люди где? – вмешалась Прасковья.

– Кто их знает, видно которые насмерть сгорели, а которые пошли побираться или еще куда, – неопределенно ответил он. – Полыхало так, что смотреть со всей округи сбежались!

– А не знаешь, отчего загорелось? – на всякий случай спросил я.

– Поджег кто, а может быть, и само загорелось.

– Ты хозяев знаешь? – спросил я.

– Хозяева точно сгорели, вместе со старухой, – неожиданно конкретно ответил худой. – Если бы спаслись, то дали бы о себе знать.

– А постояльцы?

– Чего не знаю, того не знаю. Пожар видел, а людей живых не приметил. Или тоже сгорели, или съехали. Как же здесь теперь жить? Жить здесь никак невозможно.

Кажется, мое вмешательство в тайную жизнь постоялого двора уже привело к человеческим жертвам. Я подумал, что, скорее всего, Федор погиб. Как говорится, от своей судьбы не уйдешь. Хорошо это для него или плохо, судить не мне.

Прасковья, кажется, подумала о том же самом. Она горестно посмотрела на меня, отерла слезу и перекрестилась. Как бы в подтверждение, правда, непонятно чего, на недалекой церкви уныло зазвонил колокол.

Нам осталось поблагодарить прохожего за информацию и отправится домой.

За всю дорогу Прасковья больше не произнесла не слова. Я тоже молчал, жалея, что все так получилось. Судя по всему, хозяева постоялого двора были такими же жертвами, как и его обитатели. Еще меня опечалила непонятная судьба Федора. Бывший царь заслуживал лучшей участи, чем стать зомби в руках таинственных авантюристов и погибнуть за чужие корыстные интересы.

Дома нас ждали ужин и виноватые взгляды Вани и Аксиньи. Видимо, до них все-таки начало доходить, что они со своими постоянными уединениями явно перебарщивают. Их неуемная, нескрываемая страсть, доставлявшая мне известные неудобства, для этой эпохи не была чем-то особенным. До появления в Европе сифилиса внебрачные половые отношения не считались чем-то очень греховным и неприличным. Только после начала эпидемий, когда церковь всерьез начала бороться за нравственность паствы, нравы постепенно стали более пуританскими. Однако за сто лет, прошедших после первого подтвержденного появления этой болезни на Руси, в 1499 году, высокая нравственность еще не стала общепринятой нормой. Я за день скитаний по городу устал, хотел спать и не обращал на «молодоженов» внимания. Когда стемнело, мы вчетвером уселись за стол, но застолье как-то не складывалось. У всех были свои проблемы, и ели мы молча, почти не разговаривая. Когда мы поужинали, я коротко обрисовал товарищам сложившуюся обстановку и назначил оруженосца бессменным ночным часовым.