Заговор - Шхиян Сергей - Страница 65

Прасковья рассмеялась, чмокнула меня в щеку и пошла разбираться с разбросанной по всей избе одеждой. Зрелище того, как она, не стесняясь, ходила нагой по комнате, поднимая наше смешанное платье, было не для слабонервных. Кончилось это тем, что я окликнул ее сладеньким голосом:

– Прасковьюшка, поди-ка сюда на минутку.

Девушка оглянулась на меня, прыснула и скорчила рожу:

– Нечего меня подманивать, скорее вставай, не дай Бог, кто-нибудь из Горюновых придет, тогда позора не оберемся, скажут, вот лежебоки, валяются на перине до самого обеда!

Пришлось вставать и одеваться. После вчерашнего дружеского вечера нас действительно могли запросто навестить домочадцы подьячего, причем безо всякого повода, просто из дружеского расположения. Не успел я привести себя в порядок, как предположение подтвердилось, к нам заглянул хозяин. Выглядел подьячий озабоченным. Мы поздоровались, и я спросил, что случилось.

– От воеводихи присылали человека, – ответил Иван Владимирович, – она тебя к себе требует.

Мне, после его вчерашнего рассказа, встречаться с этой достойной женщиной не хотелось. Подьячий это понимали, похоже, жалело своей откровенности.

– Требовать она ничего не может, может только просить, но у меня на нее нет времени, – сказал я, возможно чуть более резко, чем требовалось.

Горюнов смутился, как будто был виноват в бесчеловечности и волевых качествах суровой соседки.

– Алексей Григорьевич, не в службу, а в дружбу, сходи ты к проклятой бабе, она же теперь не отстанет. А рассердится, то мне плохо придется. У нее такая знатная родня, что лучше с ней не связываться.

– Да что мне за дело до их знатности? – удивился я.

– Навредить могут, царю нашепчут, крамолу придумают...

– Ну, это вряд ли, у меня с государем хорошие отношения, он меня знает и наговорам не поверит.

Подьячий удивленно на меня посмотрел:

– Так ты с новым царем знаком?

– Да я у него служу окольничим.

– Ты! Окольничий?! – только и смог сказать он.

– Ну, это только так, – поспешил я разуверить его в своем высоком положении при дворе. – Мне от этого окольничества ни тепло, ни холодно. Разговариваем иногда с Дмитрием Иоанновичем о его прошлой жизни, только и всего.

Однако бывший чиновник был ошарашен, видимо, для него и приказной дьяк был высокой персоной.

– Если ты окольничий, тогда конечно, – растерянно говорил он, – тогда я понимаю. Только мне-то что делать? Она уже знает, что ты у меня остановился! Сживет ведь проклятая баба со свету!

Будь у нас с Иваном Владимировичем просто деловые отношения, отказать ему было бы несложно, но после вчерашнего ужина сделать это я не смог.

– Хорошо, зайду я к вашей Салтычихе. Мне все равно идти в ту сторону.

– Вот спасибо, очень ты, Алексей Григорьевич, меня этим уважил! Мне эта Анька Глебова, тьфу, плюнуть и растереть, но родню ее боюсь, врать не буду. Большой вред могут причинить. Вот и приходится ходить у нее в посыльных и при встрече в пояс кланяться. А почему ты назвал ее Салтычихой? Это кто такая?

– Была на Руси такая женщина, очень домашний порядок любила. Когда считала, что полы плохо помыты, дворовых до смерти была. Только она плохо кончила.

– Не слышал о такой. Самодуров и у нас в Москве хватает, как-нибудь тебе расскажу, – сказал он, но, заметив, что пришел не вовремя, и разговариваю я с ним без охоты, пригласил нас завтракать и деликатно ушел, чтобы не мешать собираться.

Прасковья слышала, о чем мы говорим, и естественно спросила, кто женщина, о которой шла речь. Я рассказал о вчерашней больной и образцовом порядке в ее имении.

Потом спросил, чем она собирается сегодня заниматься:

– Ты со мной в ту избу к Аксинье пойдешь или здесь останешься?

– Здесь, – не задумываясь, ответила Прасковья, – мне с хозяйскими дочками веселее.

– А может быть, с сыновьями? – пошутил я.

– Ну, вот еще! – совершенно неожиданно для меня возмутилась она. – Как ты такое даже подумать можешь! Да еще после того, что у нас сегодня было!

– Ничего я такого не сказал, просто пошутил.

– Вот оно что, тоже мне, шутник нашелся! Что мне теперь, ни на кого и посмотреть нельзя!

– Да смотри ты на кого хочешь! Нравится здесь оставаться, оставайся, не нравится, со мной можешь пойти.

Пыл, с которым Прасковья вдруг начала отстаивать гсвои права, меня немного озадачил. Ни о какой ревности с моей стороны просто не могло быть и речи.

Недовольные размолвкой, мы вместе пошли завтракать. Семейство подьячего опять собралось в полном составе. Они недавно вернулись с заутрени и обсуждали впечатления от посещения храма, кто из соседей во что был одет, кто как с кем здоровался. Мне все это I было неинтересно и, быстро перекусив, я откланялся.

В ворота воеводской вдовы я постучался тем же условным стуком, что давеча Иван Владимирович, и ворота так же неслышно и быстро распахнулись. Я вошел во двор, но, вместо того, чтобы сразу направится к господскому дому, сначала заглянул за распахнутые створки ворот, посмотреть на невидимые механизмы, приводящие их в движения. Ими оказались два худеньких подростка, по одному на каждую. Они так испугались незнакомого человека, что мне пришлось быстро уйти.

Во дворе, как и вчера, никого не оказалось. Я подошел к дому, и только тут мне навстречу вышел слуга. Он склонился в глубоком поклоне и пропустил меня в распахнутую дверь. Не задерживаясь в гостиной, я сразу же направился в спальню хозяйки. И здесь, будто ожидая прихода, передо мной широко распахнулась дверь.

Я вошел и совсем по-другому оценил действие вчерашних девушек. Они так быстро отступили и сделались незаметными, что способности хозяйки к выучке слуг можно было только позавидовать. Сама барыня лежала. Однако теперь она приподняла голову и оценивающе меня осмотрела. Выглядела Глебова лет на тридцать, но бледность и запавшие глаза делали ее старше.

– Здравствуй, красавица, – поздоровался я, таким фривольным обращением намеренно снижая ее статус госпожи.

– Здравствуй, холоп! – в тон ответила она.

Меня обращение не задело, я только его чуть подправил:

– Обращайся ко мне лучше окольничий, так мне будет привычнее.