Заговор - Шхиян Сергей - Страница 69

– И кому Прохорова Прасковью продала?

– Знать не знаю, ведать не ведаю! – глядя стеклянными глазами, быстро проговорил он.

– Это я уже слышал, больше ты ничего не хочешь сказать?

– Господи, да сказал бы, кабы знал! Кому душа не дорога! Как я без нее жить-то буду?! – заскулил Иван Никанорович. – Разве это по-людски, жить без души-то?!

Кажется, за свою бессмертную душу управляющий переживал меньше, чем за жизнь. Пришлось попробовать подойти с другого конца:

– А кто тебе сказал, что ты будешь жить? – удивленно спросил я. – Я тебя сейчас зарежу.

В подтверждение своих слов я вытащил из ножен кинжал. Иван Никанорович что-то пискнул, потом повторил более разборчиво:

– Воля твоя, но я больше ничего не скажу. Хочешь резать, режь!

Оказалось, что и отчаянные трусы могут проявить твердость духа, особенно, если боятся чего-то больше смерти.

Понятное дело, убивать его я не собирался, пытать тем более. Нужно было придумать какой-нибудь нестандартный способ заставить управляющего во всем сознаться, но пока никаких конструктивных идей у меня не появилось.

– Ладно, – сказал я, – пока живи.

Иван Никанорович звериным инстинктом почувствовал, что я его резать не собираюсь, и тут же сел вольнее, и заговорил свободнее, даже стал угрожать:

– Вот, вот. Господь правду видит, он невинного блюдет! – напористо толковал он. – Сам за невинную кровь ответ держать будешь! Кто на меня руку поднимет, тот будет вечно гореть в геенне огненной!

Меня уже давно перестало удивлять, как часто негодяи прикрывают свои преступления и злодейства именем Всевышнего. Я не могу только понять, почему они считают себя всегда правыми. Думаю, все-таки от скудоумия, не умея или не желая понимать какую-нибудь другую правду кроме собственной, удобной им самим. Хотя, возможно, это и не тупость или психологический феномен, а обычная защита собственного эго.

Пока я его молча слушал, управляющий наглел на глазах. Лишь только он понял, что непосредственной опасности для его жизни нет, тотчас решил показать зубы:

– Глупый ты человек, хоть и знаешься с нечистым. Ты думаешь, меня всякий обидеть может? Шалишь! За мной такие большие люди стоят, какие тебе и не снились! За каждый мой волос прядь выдерут, а то и голову оторвут!

Мне он определенно начинал нравиться. Не поддавшись на прямую угрозу, теперь с головой выдавал себя хвастовством.

Увы, этой милой человеческой слабостью страдают очень многие люди, так что Иван Никанорович не был исключением из правил.

– Врешь ты все, – пренебрежительно сказал я, – кто ты такой, чтобы за тебя большие люди руку держали? Обычный холоп, только что толстую морду наел!

– Шалишь! – окончательно ожил Иван Никанорович. – Холоп я, может быть, и холоп, только человек не простой! Нет, не простой! – повторил он.

– И опять врешь, – подначивая я, – какие это большие люди станут за тебя заступаться? Болтаешь, сам не знаешь что!

Иван Никанорович обиделся, открыл было рот, уже хотел назвать имя, но опомнился и только махнул рукой:

– Не веришь, не верь, я тебя предупредил, а там как знаешь.

Теперь впору было задуматься мне, что дальше делать с этим приобретением. Держать его было негде, разве что связанным под лавкой. Я уже пожалел, что не применил агрессивную методику выколачивания сведений: запутать до полного шока, сломить волю и заставить признаться и в том, что было и чего не было. Однако момент был все равно упущен, потому пришлось идти более медленным путем.

– Ладно, не хочешь говорить, не говори, тебе же хуже, – равнодушно констатировал я. – И о хозяйке своей тоже ничего не расскажешь?

Управляющий посмотрел на меня с плохо скрываемой насмешкой.

Гуманность «следствия» вызвала иллюзию, что у него есть шансы не только спастись, но и что-то на этом выиграть.

– Чего мне с тобой говорить, теперь тебе полный конец, – с угрозой начал он. – Мои люди тебя под землей отыщут! Вези меня с почетом назад, тогда я еще, может быть, за тебя словечко и замолвлю!

– Ладно, Иван Никанорович, – примирительно сказал я, – ничего не поделать, значит, у нас с тобой дружба не получилась. Жаль, но насильно мил не будешь. Ваня! – закричал я в окно. – Неси сюда веревку, да потолще, чтобы не оборвалась!

Управляющий внимательно посмотрел на меня, немного встревожился, но пока еще продолжал держаться гордым соколом.

Я же спокойно сидел и ждал, когда парень исполнит приказ. Иван Никанорович, не заметив во мне робости, кашлянул и поинтересовался:

– А зачем тебе веревка?

– Веревка-то? Так для одного дела, – небрежно, отводя от него взгляд, ответил я, – да ты не бойся, тебя это не касается.

Скажи я обратное, он, возможно, посчитал, что его просто запугивают, теперь же смутился и не так уверенно, как раньше, продолжил стращать неминуемым возмездием:

– Не хочешь сразу покаяться, это плохо, брат. Чем дольше меня в плену продержишь, тем тебе хуже, – бормотал он, тревожно глядя на входную дверь.

– Ты же сам, Иван Никанорович, говоришь, что у меня нет выхода. Куда не кинь, всюду клин, так что же мне одному погибать? За компанию, говорят, и жид удавился.

– Какой еще жид? – всполошился он. – Не знаю я никакого жида, я православный!

– Это-то и плохо, – грустно сказал я.

– Ч-что в том п-плохого, – опять начал заикаться управляющий.

– А то, что если умрешь без покаяния, то не видать тебе рая, как своих ушей. Так и будешь до скончания века гореть в аду.

Иван Никанорович, несмотря на острый ум, логическую связь со смертью без покаяния и веревкой заметить не захотел, потребовал разъяснений:

– А почему я помру без покаяния?

– Так где же я тебе попа сейчас найду? Да и зачем это мне, ты мне ничего говорить не хочешь, а я для тебя буду на священника тратиться!

В этот момент в избу вошел мой бестолковый рында с куском веревки в руке и спросил:

– Такая подойдет?

– Я тебе что велел принести? – набросился я на него. – Я тебе сказал, что крепкую веревку нужно, чтобы не оборвалась! А ты что принес, разве такая человека выдержит?

Ваня недоуменно повертел кусок веревки в руке, не зная, что и думать.

– Ты посмотри на Ивана Никаноровича, он мужчина солидный, тяжелый, а на твоей разве что цыпленка можно повесить!