Восьмая нога бога - Ши Майкл - Страница 35

– «Неохраняемые подвалы», – прошептала Мав. – Ну конечно…

Внизу, на дне долины, которую мы совсем недавно оставили позади, люди вдруг стали подавать признаки жизни, совершенно, казалось бы, неуместные в эту ночь Жребия. Насколько мы могли разглядеть, вокруг трех деревень сразу заплясали крохотные дрожащие огоньки – наверное, факелы. Это были не процессии, в движении огней вообще не было ничего упорядоченного, они метались судорожно, как обезумевшие, наводя на мысль о перепуганных насмерть людях, вырванных из объятий сна вторжением чего-то ужасного. И вдруг самый крупный рой огненных мошек начал стремительно редеть, точно чья-то невидимая рука без разбора прихлопывала светящихся насекомых.

– Слушайте! О, слушайте, как стенают бедные души! – захлебнулась свистящим шепотом Мав, и я не столько увидела, сколько услышала ее слезы. Она была права: со дна наполненной лунным светом чаши между двумя грядами холмов то и дело доносились слабые, еле различимые отголоски предсмертных человеческих криков.

– Они не покидали своих домов, как и полагается законопослушным гражданам в такую ночь, – продолжила она через несколько минут, – но сегодня и этого мало. Никогда мне еще не доводилось слышать о такой свирепой, дикой охоте. Похоже, гнусный старый многоног и впрямь напуган, он так жрет, как будто хочет впрок набраться сил…

Вскоре и два других водоворота искр потухли, как не бывало. Некоторое время внизу, на дороге, по которой мы поднимались совсем недавно, еще виднелись отдельные огоньки, точно звенья разорванной цепи. Должно быть, люди, в чьих руках горели эти факелы, бежали, напрягая все силы, и сверху невозможно было без жалости глядеть на то, как медленно, ужасающе, безнадежно медленно ползут эти красные искорки в гору. Но вот первый огонек дрогнул, замер на мгновение и заскользил вниз по склону, остальные посыпались за ним, словно падающие звезды, и так же быстро, как те, растаяли в окружающей тьме.

Луна клонилась к закату, когда Оломбо и погонщики сменили нас на часах, а мы легли соснуть. Открыв глаза, я увидела над собой серое, как сталь, предрассветное небо.

Невыспавшиеся, с красными глазами, дрожа от предрассветного холода, мы уселись в кружок на корточки и принялись за сухой хлеб, макая его в разбавленное вино. Как только край солнечного диска поджег верхушки холмов на востоке и первые лучи позолотили море травы, Шинн и Бант-рил впряглись в оглобли повозки, копейщики выступили вперед, и тут прозвучал голос Мав:

– Подождите! Смотрите, кто-то торопится к нам, вон там, сейчас вынырнет из-за поворота!

И действительно, кто-то низкорослый поднимался по склону, меряя его шагами неутомимо и монотонно, как заведенный. Мы молча наблюдали, гадая, кто это может с таким неколебимым спокойствием пересекать долину, переполненную смертью. И тут я поняла, кто это был.

Недолгий сон и скудная еда подкрепили мои силы настолько, что я снова разозлилась, да еще как. Солнце лишь на две пяди поднялось над горизонтом, когда она одолела подъем и зашагала к нам по вершинам холмов, то скрываясь из виду в ложбине, то возникая на очередном пригорке. Привычной черной вуали не было, зато на голове красовалась целая башня из желтоватых, тронутых чернотой волос, заплетенных в многочисленные косички и подколотых дюжинами шпилек. Шагала она с такой же неумолимой решительностью, что и прежде. Замызганная, неуклюже перетянутая ремнем туника облегала мощный торс, подчеркивая, что мускулатуры в нем столько же, сколько и жира. Эта ее походочка меня больше всего и взбесила – я вспомнила, как мы покорно трусили за ней, пока она вот так же невозмутимо шагала по горам и долам до небезызвестной фермы, а потом обратно. К тому времени, когда она остановилась прямо передо мной, гневные обвинительные речи переполнили меня до такой степени, что я не могла вымолвить ни слова. К тому же кожа у нее оказалась лимонно-желтого оттенка, а глаза горели таким неприятным оранжевым огнем, что я от неожиданности, наверное, все равно забыла бы, что хотела сказать. Ведьма подняла пухлую ладонь, точно желая предупредить поток обвинений, которые я все равно не в силах была из себя выдавить.

– Оставь свои заезженные претензии при себе! – каркнула она. – Если вас обманули, обвели вокруг пальца и одурачили, то лишь ради достижения цели столь благородной, что вам и не снилась, любезные мои нунции! К тому же вам щедро заплатили! Так что прикусите языки и мотайте себе на ус, ибо, клянусь всеми кособрюхими богами этого острова, работы у нас нынче утром больше чем достаточно! Прежде всего, Помпилла – это не я. Это она!

И ведьма ткнула пальцем в треснувший, перевязанный веревкой гроб. У нас, наверное, рты открылись от удивления, ибо она тут же поспешила добавить:

– Тихо! Все по порядку. Меня зовут Желтушница Толстая, я урожденная бродячая ведьма со Стреги, рано осталась сиротой и всего в жизни добилась самостоятельно. Но мне уже недолго оставаться Желтушницей Толстой, ибо теперь я пустилась в предприятие – и разумеется, вы все вместе со мной, – которое называется Подвигом Имянаречения! Да – да! Вот до каких высот в избранной мною науке я поднялась своим трудом! И когда с этим будет покончено, я стану зваться новым, славным именем, которое выберу себе сама, и по заслугам: Желтушница Аракницидия! Или, может, так: Желтушница Молот Пауков, или вот так – я еще обдумываю: Желтушница Погибель А-Рака!

– Так ты хочешь сказать, – выдохнула я, – что наняла нас помочь в убийстве?..

– Именно так! – В темно-золотых глазах ведьмы полыхало безумие. – Мы зарежем и выпотрошим самого дедушку А-Рака! Вот в каком славном подвиге вам благодаря моей хитрости выпало на долю участвовать! Как, разве вы не слышали о строжайших ограничениях, которые орден Сестер налагает на всякую, кто претендует на собственный титул? Не знаете, сколь скудный запас магии и волшебства полагается всякой претендентке? Неужели вы все еще не поняли, почему я прибегаю к унизительным уловкам и ухищрениям, иду в обход и пользуюсь подручными средствами? И вы еще смеете скулить и жаловаться? Да вы должны лопаться от гордости, в ногах у меня валяться и благодарить за то, что я оказала вам такую честь! И уж по крайней мере не перебивать меня, пока я рассказываю вам, что да как!

По правде сказать, никому из нас не удалось еще и словечка вставить. Ведьма продолжала свое словоизвержение:

– И знайте, что я прошла дьявольски тяжелый путь, чтобы стать тем, чем я стала, но тяготы не пугали меня, я встречала их лицом к лицу! Ограничения, которым подвергаются все претендентки на Подвиг Имянаречения, суровы до жестокости, это всем известно. Сущие крохи колдовства – вот все, что нам позволено, а в остальном приходится полагаться на собственную изобретательность, находчивость и хитрость. За ценой я никогда не стояла. Чтобы раздобыть те деньги, которые я заплатила вам за службу, мне пришлось расстаться со своей красотой, – хотя и тут я умудрилась обставить все так, что старая скряга вынуждена была оставить мне мой чудный цвет лица! – Я так и не поняла, была ли то шутка или она говорила всерьез, однако мне кажется, что у нашей ведьмы, как и у большинства фанатиков, чувства юмора не было ни на грош, если не считать приступов безумного ликования, которые на нее иногда находили. – Я разработала свой план до последней мелочи, а их в нем тысячи, – неистовствовала она, – мой неутомимый разум исчислил все возможности, вплоть до последнего шага. Каждый тончайший намек, каждое зернышко беспокойства, посеянное в сознании противника, каждое безупречное, дорого доставшееся звено в этой цепи выковано мною и только мною, и каждое подтверждает мою правоту!

И до чего же меня бесит, что мой ученый руководитель в этом Подвиге, эта доцента Угрезадница со Стреги, – разумеется, я нисколько не хочу принизить ее академический статус, – эта чешуйчатая сука вечно пристает ко мне со своими придирками, норовит уколоть тем, что я все делаю не так, как положено, и вообще на каждом шагу вставляет мне палки в колеса! Ну почему гений всегда вынужден терпеть от воинствующей посредственности?! Но теперь-то я по крайней мере от нее свободна – теперь, когда дело дошло до самой сути, когда мне предстоит прыгнуть прямо в пасть врага, я наконец-то свободна! Так что, друзья мои, готовьтесь, дела у нас пойдут живее некуда!