Восьмая нога бога - Ши Майкл - Страница 48

48

Что мне еще оставалось, кроме как залиться краской смущения и отвесить полный признательности поклон? Одновременно я передал ему клочок истрепанного пергамента, на котором паучьей кровью было нацарапано несколько строк.

– Я должен прочесть А-Раку вот эти слова, которые ведьма написала кровью одного из его набольших сынов. О чем они, я и сам еще не знаю. Не окажешь ли мне честь, первым прочтя это?

Не успел священник дочитать вслух первую строку, как морщины озабоченности изгладились с его лба: он узнал стих. То, что он видел перед собой сейчас, было продолжением баллады, фрагмент которой я продал ему раньше.

Но смотри, чтоб одеяньемСамому тебе не статьТой, кого могилой брюхаВвек тебе не напугать!Как бы ни был ты завернутВ горя толстый палантин,Все же будешь атакованИ убит врагом твоим.Песнь войны стальные крыльяПропоют тебе с небес,И напрасны все усилья,Знаешь сам – тебе конец.Вот тогда, А-Рак могучий,Обратится щит твой в цель,И судьбою неминучейСтанет навсегда Пам-Пель!

Эти строки еще раз наполнили нас своим звоном, когда мы положили пергамент на стол и перечитали стих про себя. Затем мы переглянулись. Воинственный прелат обладал незаменимым для боевого командира даром схватывать все на лету, приспосабливая свою тактику к измененным обстоятельствам.

– Полагаю, это рассчитано на то, чтобы удержать его здесь, в центре паутины, внушив ему мысль, будто она совсем рядом и любая попытка нанести ответный удар бесполезна. В том, что он, хотя и смутно, чует ее приближение, сомнений быть не может. Этим предлогом я и воспользуюсь. Сейчас я пойду к алтарю и прочитаю там первые катрены, которые ты принес раньше, а потом объявлю, что ты просишь о личной аудиенции, чтобы сообщить остальное, и надеешься на особенно щедрый золотой подарок в качестве вознаграждения за проявленную тобой заботу о его безопасности. Думаю, он поверит и отблагодарит тебя, не скупясь, ибо сейчас бог, – добавил Пандагон, криво улыбаясь, – в золотоносном расположении духа.

Я ждал в коридоре священнических покоев, прислушиваясь к упругой поступи Пандагона, который пересек вестибюль храма и скрылся в его гулкой, затканной шелковистыми полотнищами глубине. Там он поднялся на алтарь и остановился у самого края черной, обнесенной камнем бездны.

Он не надеялся, что призвать бога будет легко. В его планы входило бросить в провал несколько слов, затем, без долгих предисловий, прочитать сам стих. Подождав немного, он повторит все сначала – требующий терпения ритуал смиренной мольбы.

– Отец А-Рак, – начал он, – чужестранец пришел ко мне и принес весть о грозящей тебе опасности. Часть этого известия он сообщил мне, остальное приберег до того момента, когда ты, даровав ему прощение, соблаговолишь сам побеседовать с ним, ибо боюсь, о Прародитель, что этот проситель – вор. В награду за службу и смелость он просит у тебя золота.

– Поведай, что ты узнал от него, священник. Хвалю расторопность, которую ты проявляешь, служа мне. Открой же, что стало известно тебе.

Мужество едва не покинуло священника, так поразила его и быстрота ответа, и сама близость могучего, томимого нечеловеческим голодом существа. Паук и впрямь сидел в самом центре своей паутины, и у Пандагона мурашки пошли по коже, когда он понял, сколь малое расстояние отделяет его от чудовища, картины свирепой жадности которого были еще слишком свежи в его памяти. Собравшись с духом, он прочел по памяти отрывок, который я принес три дня тому назад. Он умолк. Наступила тишина.

– Приведи этого достойного разбойника ко мне. Я снисходительно его прощаю, больше того, – дарую ему свою благодарность. Он получит золото, когда прочтет мне остаток этого стиха. Веди его сюда, побеседуем втроем.

И Паанджа Пандагон пошел за мной, точно я не подслушивал все это время в коридоре, борясь со своими опасениями, которые все же взяли надо мной верх, когда настала пора войти в гулкий, шелково-саванный зал и приблизиться бок о бок со священником к возвышению и зияющей в его центре алтарной яме. В ту же секунду бог невидимкой выплеснулся из бездны:

– А ты и вправду вор, алчный до мозга костей, закосневший в злодействах, но все же твое радение о моей безопасности заслуживает снисхождения, и я с. радостью подарю тебе жизнь и золото в придачу, как только ты поделишься со мной строками… предзнаменования. Говори же, вор, и познай благодарность великого А-Рака!

– О ужасный! – разразился я пылкой благодарностью, не вполне притворной. – Твоя доброта оставляет далеко позади все, что люди говорят о твоем милосердии и щедрости! Прежде всего нижайше прошу твоего прощения за строки, которые я вынужден произнести. Их нечестивый, угрожающий тон говорит сам за себя; одно лишь желание предостеречь тебя и не дать сбыться той беде, которую они пророчат, заставляет меня повторять эти оскорбления. Вот недостающие стихи:

Но смотри, чтоб одеяньемСамому тебе не статьТой, кого могилой брюхаВвек тебе не напугать!

Рифмованные строки срывались с моих уст, громовыми раскатами обрушиваясь на дно колодца, где им внимал тот, кто милосердно скрыл от меня свое обличье, тот, чей коварный ум чужд всему земному, Тот, Кто Пришел Извне и более двух веков голодным призраком бродил по тайным пещерам и подземным ходам этого острова… Может ли быть, чтобы мои слова сеяли ужас в его древней, непостижимой душе? Сеять ужас в душе титана, затаившегося прямо у тебя под ногами, – занятие само по себе устрашающее, доложу я, если, конечно, мне действительно удалось его напугать. Лихорадочная поспешность, с которой паук-людоед накинулся в последнее время на еду, свидетельствовала о том, что он доведен до крайности. И все же в следующем касании мысли титана мы уловили оттенок озорного лукавства.

– Именно так ее и зовут. Пам-Пель. До чего же все-таки забавно: ты повторяешь ужасное имя, даже не подозревая о том, что оно значит, ничего не зная о мире, который когда-то был моим. Искренне благодарен вам, жрец и разбойник, принесенное вами известие давно уже не новость для меня, но я спокоен и готов встретить грядущее. Тем не менее обещанное вознаграждение вы вскоре получите.

Но прежде… престранная фантазия посетила меня. Да, мои дорогие человечки, я положительно нахожусь во власти шутовской причуды: вам, жалким существам, чей век так недолог, хочу я поведать о своем прошлом, завещать некоторые воспоминания на тот случай, если мой конец и впрямь близок. Какая восхитительная, печальная бессмыслица! И уж простите, но я позволю себе отдаться капризу на свой лад, для чего мне нужна марионетка, – ты ведь не возражаешь, священник? Не тревожься! Ты снова станешь самим собой, как только мой рассказ подойдет к концу…

Пандагон сразу как-то съежился, его тело изогнулось, точно стиснутое невидимой рукой. Шея обмякла, голова запрокинулась, глаза закатились. Он не стоял, ибо ноги у него подгибались; кто-то незримый подвесил его над полом, как безглазую куклу.

Потом его губы задвигались, с них сорвался хриплый шепот – не голос самого священника, но пронзительное старческое дребезжание, от которого, да еще от этого лишенного всякого выражения лица у меня зашевелились волосы. Таким вот заемным голосом тысячелетнего горного тролля, глумливо упрятанным в человеческую оболочку, и поведал мне А-Рак о мире, где он был рожден, и его гибели.