Восьмая нога бога - Ши Майкл - Страница 60

60

Еще некоторое время А-Рак выбрасывал паутину, которая причудливыми петлями и арабесками ложилась вокруг уже существующей основы, укрепляя ее. Мы, выбравшись из-под груды иссохших тел, беспомощно созерцали сквозь отливающую всеми цветами радуги шелковую стену карикатурно искаженного гиганта за работой.

Нас поразила мысль о том, что все это прозрачное изобилие, которое А-Рак выстреливает в воздух с грацией и изяществом целой батареи осадных машин, есть не что иное, как сам город Большая Гавань, точнее, его жители, не менее трех четвертей его населения, чьи плоть и дух непостижимым, таинственным образом превратились в эту жуткую материю, которая, кажется, искрится, заряженная их горем и скорбью. Обитатели крупнейшего торгового порта Южного полушария заплатили своему богу последнюю десятину, и веретена его ужасных клыков превратили их в материю, из которой он изготовил себе доспехи для защиты от врага. В ту минуту, вспомнив, что поведал мне сам бог, я отчетливо понял – уж не знаю, как остальные, – что именно для этого решающего мига он холил, лелеял и взращивал их так долго.

Но даже когда А-Рак закончил свои совершенные, покрытые, для пущей надежности, коростой мелких пауков защитные сооружения, мы так и не могли взять в толк, зачем они ему понадобились. Он глядел прямым воплощением неуязвимости. Еще более долгоногий и устрашающе-клыкастый, чем раньше, он и сам мог сойти за живую крепость, к тому же теперь в его облике появилось какое-то дьявольское щегольство. Даже волоски, которыми щетинилась его шкура, удлинились, превратившись в замысловатые остроконечные устройства – они сгибались и разгибались наподобие щупальцев, улавливая малейшие признаки движения вокруг, так что вся махина его тела напоминала взъерошенный ветром луг. Точно огромный черно-красный уголь, в котором бьется мысль, застыл он посреди площади, балансируя на длинных ногах, едва заметно подрагивая в предчувствии опасности.

Впервые за все многочасовое побоище он заговорил с нами. Поток его мыслей вибрировал потаенной энергией, точно резонатором его усиленных умственных процессов служило дно циклопического провала, подобного тому самому Бессолнечному морю, бездне, скрытой в недрах обреченного Артро-Пан-долорона, о котором он мне рассказывал.

– Граждане! Почему вы нападаете на меня и воюете со мной? Разве теперь я не могущественней, не величественней того божества, которому вы поклонялись все двести лет нашего Договора? Двести лет богатства! Разве не расплатился я сполна, нет, разве не переплатил я многократно за каждую жалкую вашу жизнь, взятую мною в час жесточайшей нужды?

Призываю в свидетели всех богов, что еще существуют или существовали когда-либо на свете: разве я не ровня величайшим из них?

Есть ли хоть что-нибудь в мире, чего я не мог бы услышать? Я слышу, как горит ваше солнце, слышу, как мощно ворочается в нем жар, слышу и ноту разлада, которая вплетается в его титаническую ораторию, грозя в не столь отдаленном будущем вызвать такие конвульсии вашей звезды, которых не вынесет ничто живое на этой земле. Есть ли что-нибудь, чего я не мог бы почувствовать? Я чувствую, как в незапамятные времена колоссальная волна обрушилась всей своей тяжестью на этот берег, так что самые устои земли не выдержали и подались под ее напором, вздыбившись холмами, которые и стоят здесь по сей день. Прошлое и будущее одинаково открыты моим чувствам. Само Время взывает ко мне со всех сторон, моля о внимании! Космическая пыль, дыхание звезд – я мог бы пересчитать все до малейшей частички, которыми они швыряют в меня.

Укроется ли что-нибудь от моего взгляда? Я вижу тебя, вор, и тебя, мой Первосвященник, как вы ведете вероломную войну против меня! Где ваша совесть? Ужели честности нет больше места в сердцах людей? А как же Договор, священник?

Хитрый, дразнящий тон этой речи, исходящей к тому же от существа столь громадного, обескуражил бы кого угодно, но Пандагон уже карабкался по веревочной лестнице на спину плода, и я поспешил за ним. Хотя высота, на которой мы оказались, даже отдаленно не приближала нас к А-Раку, зато Пандагона слышали теперь все солдаты, готовые исполнить любое его указание.

– Великий А-Рак! – воскликнул тот, – почему же это мы предатели? Разве можно назвать честным договор, по которому мы в одно мгновение получаем груды золота, а в следующее – погибаем все скопом, не успев потратить ни полушки?

Эхо, вторя его одинокому голосу, звучало ужасающим напоминанием о том, что в Большой Гавани никого, кроме нас, нет; теперь это был город мертвых, души которого наполнили гудением и пламенем призрачную паутину. Зато сколько благородства являл Пандагон, ставший значительным лицом в родном городе! Он достиг того сияющего пика, к которому, как я чувствовал с самого начала, стремился. И впрямь, если что и могло спасти сейчас его народ, так это благородное честолюбие Первосвященника. Он говорил сейчас от лица всех, этот человек, возглавивший уцелевших и взявшихся за оружие сограждан, и именно его голос бросал открытый вызов монстру, который больше двух веков пил кровь хагианцев.

Вдруг другой звук переплелся с отголосками его ответа, и все мы подняли головы к небу, откуда он прилетел, высокий и чистый, как звон спущенной тетивы стального лука, и тогда Пандагон, мгновенно вдохновившись, провозгласил:

– Слушай, А-Рак:

Песнь войны стальные крыльяПропоют тебе с небес,И напрасны все усилья,Знаешь сам – тебе конец.

От этого словесного выпада гигант ощутимо покачнулся. Тем временем вибрирующий звук все нарастал, точно что-то неудержимо близилось к земле, пока само небо не загудело, словно натянутая до отказа струна. И тогда появилась, подрагивая крыльями, Пам-Пель.

И четверти его мощи не было в ней, но ее совершенство внушало трепет: изящный изгиб груди и грациозное продолговатое брюшко, затаившее смертельное жало, широкие серебристые лезвия крыльев, – они словно растворились в воздухе, настолько частыми были их движения, и все же странным образом выступали призраками самих себя сквозь расплывчатые пятна света, – и голова с двумя выступающими полушариями глаз, как триединая сфера, убежище разума столь же непроницаемого и глубокого, как космос. Без промедления она продолжила дело, которое начала тысячи и тысячи лет назад, словно с тех пор прошло лишь одно мгновение.

Отпрыски чудовища, которыми кишел паутинный купол, встретили ее лесом колючих лап и острых клыков. Стремительный бросок, мелькнуло жало, – раз, другой, – Пам-Пель снова взвилась в воздух, опять атака, – укол, еще один. Два паука тут же съежились, обхватив судорожно подергивающимися лапами свои парализованные тела, но она спикировала опять, на этот раз целясь в незащищенный участок паутины.

Раз, другой, третий коснулась она призрачного шелка своим жалом – не безжалостная убийца, а белошвейка, которая подгибает, подгоняет, приметывает, – и вдруг по паутине волнами прокатилась дрожь. Пауки закачались на своих воздушных насестах, засучили ногами, стараясь удержать равновесие, а Пам-Пель уже металась меж ними, уворачиваясь от их бросков, то и дело вонзая жало в крышу, под которой укрылась ее законная добыча.

Теперь уже вибрировала вся огромная сеть, охваченная кипением перемен. Длинные прорехи возникали там и тут, их неровные, мерцающие лихорадочным пламенем края подскакивали и обматывались вокруг паучьих лап, заковывая их в полыхающие шелковые оковы. Вся сеть превратилась в гнездо корчащихся гадов. Шелковые нити обвивались вокруг паучьих тел, не давали им двинуться, душили, выжимали из них жизнь и, наконец, сдавливали и крошили их. Воздух наполнился сухим треском лопающихся панцирей. Но и этого было мало – мрачное пламя охватывало раздавленные паучьи тела, и от него вверх поднимались струйки разноцветного дыма. Призрачные голоса выводили чуть слышную тоскливую мелодию – то вероломно похищенные души уходили в безграничное царство света!