Собрание сочинений. Том 5 - Маркс Карл Генрих - Страница 79

Наиболее ярко и недвусмысленно звучит следующее место циркуляра, где говорится о неустанных стараниях России установить и поддерживать в Германии согласие и единство:

«Разумеется, не то материальное единство, о котором мечтает ныне демократия, жаждущая уравнения и распространения и которое, если бы оно могло осуществиться, согласно честолюбивым теориям этой демократии, рано или поздно неизбежно вовлекло бы Германию в войну со всеми соседними государствами, — а то моральное единство, то искреннее единодушие во взглядах и намерениях по всем политическим вопросам, по которым Германский союз должен был договариваться с другими державами.

Поддерживать это единство, укреплять узы, связывающие германские правительства друг с другом, — только эту цель ставила себе наша политика.

Чего мы желали в те времена, того желаем и поныне».

Русское правительство, как можно видеть из вышеприведенного, охотно разрешает нам моральное единство Германии, но только не материальное единство, только не вытеснение существовавшего до сих пор Союзного сейма властью, основанной на народном суверенитете, властью не только кажущейся, а действительной и твердой центральной властью! Какое великодушие!

«Чего мы желали в те времена» (до февраля 1848 г.), «того желаем и поныне».

Это единственная фраза в русской ноте, которая наверняка ни у кого не вызовет сомнений. Заметим, однако, г-ну Нессельроде, что желание и его осуществление — это все-таки две разные вещи.

Немцы теперь прекрасно знают, чего они могут ожидать от России. Поскольку будет сохраняться старая система, хотя бы и подкрашенная современными красками, или поскольку Германия, выбившаяся под влиянием «мгновенного опьянения и возбуждения» из русской и «исторической» колеи, снова покорно войдет в эту колею, постольку Россия будет «искренно миролюбива».

Положение дел внутри России — свирепствующая там холера, отдельные волнения в некоторых уездах, подготовлявшаяся в Петербурге, но во-время предотвращенная революция. заговор в варшавской цитадели, вулканическая почва в Царство Польском[178], — все это, во всяком случае, обстоятельства, способствующие столь же благожелательным, сколь и «бескорыстным чувствам» царя по отношению к Германии.

Однако гораздо более мощное влияние на «пассивную и выжидательную систему» русского правительства оказал, без сомнения, предшествующий ход событий в самой Германии.

Разве сам Николай мог бы лучше вести свои дела, скорее осуществлять свои намерения, чем это делалось до сих пор в Берлине — Потсдаме, в Инсбруке, Вене и Праге, во Франкфурте и Ганновере и почти в каждом укромном уголке нашего отечества, вновь охваченного моральным единством в угодном России духе? Разве Пфуль (Адский камень), Коломб и шрапнельный генерал{105} в Познани, как и Виндишгрец в Праге, не действовали таким образом, что сердце царя должно было переполниться блаженством? Разве Виндишгрец не получил из рук молодого г-на Мейендорфа хвалебного письма Николая, пересланного ему через Потсдам? А разве гг. Ганземан — Мильде— Шреккенштейн в Берлине и Радовицы, Шмерлинги и Лихновские во Франкфурте оставляют желать чего-нибудь лучшего для России? Разве бидермановщина и бассермановщина Франкфуртского парламента не должна явиться успокоительным бальзамом после многих огорчений недавнего прошлого? При таких условиях русской дипломатии не требовалось вторжения войск в Германию. Она с полным правом может довольствоваться «пассивной и выжидательной системой» и — разобранной выше нотой!

Написано 1 августа 1848 г.

Печатается по тексту газеты

Напечатано в «Neue Rheinische Zeitung» № 64, 3 августа 1848 г.

Перевод с немецкого

МИНИСТЕРСТВО ГАНЗЕМАНА И СТАРОПРУССКИЙ ПРОЕКТ УГОЛОВНОГО ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВА

Кёльн, 3 августа. Мы уже неоднократно говорили: министерство Ганземана всячески восхваляет министерство Бодельшвинга{106}. После признания революции — признание старо-прусских порядков, «таков уж ход вещей»![179]

Но что г-н Ганземан дойдет до такой степени виртуозности, что будет восхвалять даже такие действия гг. Бодельшвинга, Савиньи и присных, против которых в свое время он, в качестве депутата рейнского ландтага, боролся с величайшим ожесточением, — это триумф, на который потсдамская камарилья наверняка не рассчитывала. И тем не менее! Прочтите следующую статью в последнем номере «Preusischer Staats-Anzeiger»:

Берлин, 1 августа. Последний номер бюллетеня министерства юстиции приводит в своем «неофициальном отделе» статистические данные о смертных казнях, а также сводку смертных приговоров, вынесенных и утвержденных за время с 1826 по 1843 г., не считая тех приговоров, которые были вынесены в связи с так называемыми преследованиями демагогов. Работа эта проведена на основании актов министерства юстиции и ввиду важности предмета заслуживает того, чтобы привлечь к себе особое внимание. Согласно сводке, за вышеуказанный срок:

1) в Рейнской провинции вынесено 189 смертных приговоров, утверждено 6;

2) в других провинциях вынесено 237 смертных приговоров, утверждено 94.

Всего вынесено 426 смертных приговоров, утверждено 100, из которых, однако, 4 не были приведены в исполнение вследствие бегства или смерти преступников.

Если бы проект нового уголовного кодекса 1847 г. был в силе в течение этого времени, то было бы:

1) в Рейнской провинции вынесено только 53 смертных приговора, утверждено 5;

2) в других провинциях вынесено только 134 смертных приговора, утверждено 76.

Всего было бы вынесено 187 смертных приговоров, утверждено 81. если предположить, что при утверждении руководствовались бы теми же самыми принципами, как и раньше. Таким образом, смертный приговор не был бы вынесен 237 преступникам, приговоренным к смерти по действующим ныне законам, и но был бы приведен в исполнение по отношению к 19 казненным преступникам.

Согласно этой сводке, на каждый год приходится в среднем:

1) в Рейнской провинции 109/18 вынесенных и 6/18 утвержденных смертных приговоров;

2) в других провинциях 13 вынесенных и 54/18 утвержденных смертных приговоров.

А если бы этот законопроект был тогда в силе, на каждый год приходилось бы в среднем:

1) в Рейнской провинции только 217/18 вынесенных и 5/18 утвержденных смертных приговоров,

2) в других провинциях только 77/18 вынесенных и 44/18 утвержденных смертных приговоров.

Итак, восхищайтесь милосердием, превосходством, величием королевско-прусского проекта уголовного законодательства 1847 года! В Рейнской провинции за 18 лет было бы, может быть, приведено в исполнение на целый смертный приговор меньше! Какие преимущества!

А бесчисленные обвиняемые, лишенные возможности предстать перед судом присяжных, осужденные и запрятанные в тюрьму королевскими судьями; позорные телесные наказания, которые производились бы здесь, на Рейне, старопрусскими палками, — здесь, где мы уже 40 лет тому назад избавились от палок; грязные процессы по поводу преступлений против нравственности, не предусмотренных Code, но вновь вызванных к жизни болезненной геморроидальной фантазией рыцарей прусского права; неизбежная путаница юридических понятий и, наконец, бесчисленные политические процессы в результате деспотических и коварных формулировок этого жалкого, негодного документа, словом — опруссачение всей Рейнской провинции, — неужели рейнские ренегаты в Берлине думают, что мы способны забыть все это даже в том случае, если бы было казнено одним человеком меньше?

Ясно одно: г-н Ганземан хочет через своего агента в судебном ведомстве, г-на Меркера, провести то, в чем потерпел неудачу Бодельшвинг; он хочет теперь действительно ввести в силу глубоко ненавистный старопрусский проект уголовного законодательства.