Собрание сочинений. Том 5 - Маркс Карл Генрих - Страница 82

Но как обстоит дело, если подвергнуть рассмотрению нынешний характер барщины?

В продолжение столетий барщина оставалась неизменной, и оплата за барщинный труд тоже не изменялась. Но цены на жизненные средства повышались, а вместе с ними и оплата свободного труда. Барщина, которая первоначально была экономически одинаково выгодна обеим сторонам и которая часто даже давала крестьянину хорошо оплачиваемую работу в те дни, когда у него не было дела, превратилась для него постепенно, говоря языком г-на Гирке, в «настоящую поземельную повинность», а для г-на помещика — в прямой денежный доход. К уверенности его в том, что у него всегда имеется в распоряжении достаточное количество рабочих, прибавился еще изрядный куш, который он урывал из заработка этих рабочих. Путем такого постоянного, столетиями длившегося надувательства крестьян обсчитывали на все большую часть их заработка, так что в конце концов они стали получать едва лишь третью или даже только четвертую его часть. Предположим, что крестьянский двор обязан поставлять только одного рабочего только на 50 дней в году и что поденная заработная плата возросла за 300 лет в среднем только на 2 зильбергроша, — тогда окажется, что г-н помещик заработал на одном этом рабочем целую тысячу талеров, а на процентах с 500 талеров за 300 лет из 5 %—7500 талеров, всего 8500 талеров на одном рабочем. И это — по расчету, который и наполовину не достигает действительной суммы!

Что из этого следует? Что не крестьянин должен платить помещику, а помещик — крестьянину, что не крестьянский двор должен платить ренту поместью, а поместье — крестьянскому двору.

Однако прусские либералы 1848 г. рассуждают не так. Па-оборот, прусская совесть наших юристов толкует это так, что не дворянин крестьянину, а крестьянин дворянину должен возмещать разницу между оплатой барщины и оплатой свободного труда. Именно потому, что помещик так долго крал у крестьянина разницу в оплате, именно поэтому крестьянин должен уплатить помещику за уворованное этим господином. Ведь имущему дано будет, а у неимущего и последнее отнимется!

Итак, исчисляется разница в оплате, годовая сумма этой разницы рассматривается как земельная рента и в таком виде перекачивается в карман помещика. Если крестьянин захочет произвести выкуп этой ренты, она капитализируется из 4 % (даже не из 5 %!), и этот капитал, равный 25-кратному размеру ренты, он уплачивает. Отсюда видно, что с крестьянами дела ведутся чисто по-купечески, и наш вышеприведенный расчет прибылей дворянства был, таким образом, вполне обоснован.

Вдобавок крестьяне часто платят за 1/4 моргена плохой земли 4–5 талеров ренты, в то время как целый морген хорошей, свободной от барщины земли можно приобрести за 3 талера годовой ренты!

Выкуп может быть также осуществлен путем уступки участка земли, стоимость которого равна подлежащей уплате сумме. Это в состоянии сделать, разумеется, только более крупные крестьяне. В этом случае помещик получает участок земли в виде премии за ту ловкость и последовательность, с какой они его предки обкрадывали крестьян.

Такова теория выкупа. Она полностью подтверждает то, что происходило во всех других странах, где феодальные отношения были отменены постепенно, в первую очередь в Англии и Шотландии, а именно: превращение феодальной собственности в буржуазную, сеньориальной власти в капитал всякий раз является новым вопиющим обманом несвободного в пользу феодала. Несвободный должен каждый раз выкупать свою свободу и выкупать дорогой ценой. Буржуазное государство поступает по принципу: даром — только смерть. Теория выкупа доказывает, однако, еще больше. Неизбежным следствием подобных чудовищных требований, предъявляемых к крестьянам, является, как заметил депутат Дане, то, что они попадают в руки ростовщиков. Ростовщичество, как доказывает пример Франции, Пфальца и Рейнской провинции, — неизбежный спутник класса свободных мелких крестьян. Прусское учение о выкупе привело к тому, что мелкие крестьяне старых провинций стали испытывать радости ростовщического гнета еще до того, как они стали свободными. Прусское правительство вообще всегда умело подчинять угнетенные классы одновременному гнету феодальных и современных буржуазных отношений и таким образом делать ярмо вдвое тяжелее. К этому присоединяется еще одно обстоятельство, на которое депутат Дане также обращает внимание: огромные расходы, которые возрастают тем больше, чем ленивее и непригоднее повременно оплачиваемый комиссар.

«Город Лихтенау в Вестфалии заплатил за 12000 моргенов 17000 талеров, и расходы этим еще не покрыты!!»

Далее следует практическое проведение выкупа, еще больше подтверждающее сказанное. Поместные комиссары [Oekonomiekommissarien], т. е. чиновники, подготовляющие выкуп, — говоритдалее г-н Диршке, —

«выступают в троякой роли. Во-первых, они выступают в качестве чиновников, производящих расследование; в качестве таковых они выслушивают обе стороны, устанавливают фактические основы выкупа и вычисляют размер возмещения. Часто они подходят при этом к делу весьма односторонне, не принимают во внимание существующих правовых отношений, так как иногда им просто не хватает юридических знаний. Затем они играют роль экспертов и свидетелей и совершенно самостоятельно устанавливают стоимость того, что подлежит выкупу. Наконец, они представляют свое заключение, которое почти равносильно решению, так как главная комиссия должна, как правило, опираться на их мнение, основанное на знании местных условий.

Наконец, поместные комиссары не пользуются доверием крестьян, так как часто причиняют ущерб сторонам тем, что часами заставляют себя ждать, пока они угощаются за столом помещика» (который сам является стороной), «и этим особенно вызывают К себе недоверие Сторон. Когда, наконец, после трехчасового ожидания, Dreschgartner[185] принимают, поместные комиссары, часто кричат на них и грубо отвергают все их возражения. Я знаю это по собственному опыту, так как я был уполномоченным судебного ведомства и защищал интересы крестьян при проведении выкупа. Поэтому диктаторская власть поместных комиссаров должна быть отменена. Ничем не оправдывается соединение в одном лице трех функций — чиновника, производящего расследование, свидетеля и судьи».

Депутат Мориц защищает поместных комиссаров. Г-н Диршке отвечает: Могу сказать, что среди них есть много таких, которые действовали в ущерб интересам крестьян; я сам даже доносил о некоторых из них в целях расследования дела и могу, если потребуется, привести доказательства этого.

Министр Гирке, разумеется, опять выступает в качестве защитника старопрусской системы и возникших на ее основе институтов. Поместных комиссаров опять, конечно, надо похвалить:

«Предоставляю Собранию решить, допустимо ли пользоваться трибуной для подобных, лишенных всяких доказательств, совершенно необоснованных упреков!»

А ведь г-н Диршке предлагает привести доказательства?

Но так как его превосходительство Гирке придерживается, по-видимому, того мнения, что общеизвестные факты можно опровергнуть министерскими утверждениями, мы в ближайшее время приведем кое-какие «доказательства» того, что г-н Диршке не только ничего не преувеличил, но даже весьма недостаточно осудил деятельность поместных комиссаров.

Таковы прения. Предложенные поправки были столь многочисленны, что отчет вместе с поправками пришлось вернуть в центральную комиссию. Окончательное решение Собрания состоится, таким образом, позже.

Среди этих поправок имеется поправка г-на Морща, в которой обращается внимание еще на одно поучительное распоряжение прежнего правительства. Он предлагает приостановить все переговоры, относящиеся к поборам за помол.

Когда в 1810 г. было решено отменить баналитеты [Zwangs-und Bannrechte], была одновременно назначена комиссия на предмет возмещения мельникам убытков, связанных с тем, что они отдавались во власть свободной конкуренции. Это само по себе уже было нелепым решением. Разве цеховые мастера получили возмещение за отмену своих привилегий? Но в данном случае были особые основания. Мельницы выплачивали чрезвычайный побор за пользование баналитетами, и, вместо простой отмены всего этого, им было Выплачено возмещение, но побор был сохранен. Форма сама по себе нелепа, однако в этом есть хоть видимость права.