Хирург на районе (Записки районного хирурга) - Правдин Дмитрий - Страница 29

— За что, Егорыч? — взвыл Шаров.

— А за воровство, паскудник!

— Ты же меня с детства знаешь, в школе еще физкультуру вел!

— Плохо видно учил, надо тебе башку было отсечь. Еще раз сунешься, точно убью!

Руку пришить не удалось: озверевший фермер бросил отрубленную конечность собакам. В итоге философу дали третью группу инвалидности и назначили пенсию — теперь он мог на законных основаниях сидеть на печи и размышлять о том, что первично, бытие или сознание. Егорычу впаяли пять лет.

Ладно, это соседи, всякое может случиться, но родственники!

Обратилась на прием женщина, еще не старая. Сжимает разбитую голову исцарапанными руками. Меж пальцев струится темная кровь. Любимый сынок в очередной раз приложил родительницу чугунной сковородкой. Я взял пострадавшую в перевязочную, во время первичной хирургической обработки раны насчитал более сорока старых рубцов на коже головы.

— Уважаемая, — спрашиваю у пациентки. — Кто так по голове сильно бил? Сынок?

— Сынок, — отвечает.

— И что ж вы в милицию не обращались?

— Так его же посадят!

— И пусть! Он же изверг! Убьет когда-нибудь!

— Нет, доктор. Вадюша у меня хороший, он только когда выпьет, то ничего не соображает.

— А пьет, поди, каждый день?

— Нет, что вы! Бывает и по два, а то и по три дня трезвый! Он хороший!

Проломил все-таки «хороший Вадюша» мамане череп. Спасти ее нам не удалось. Сынок так прошелся по голове мамани сковородкой, что череп лопнул в нескольких местах.

Лежала бедная баба на каталке перед операционной, еще в сознании, и тихо просила:

— Вы Вадюшу не трогайте, он хороший! Я сама дура, надо было отдать мне всю пенсию, он бы не злился!

Вадюшу, понятное дело, задержали; в первую же ночь сокамерники сломали ему челюсть в двух местах. Привезли его к нам — пузатого небритого типа неопределенного возраста, с распухшей синей рожей. Я им заниматься не стал, сделал снимки и сказал, чтоб везли его в область, в челюстно-лицевую хирургию.

Чаще всего в соседско-семейных разборках страдает именно голова. Но бывают и исключения. Как-то меня пригласили на консультацию в терапию: у пациента второй день болел левый бок.

Мюллер — такая у пациента была фамилия — был невысоким, довольно субтильным, при осмотре напрягал левую половину живота. При постукивании определяю, что размеры селезенки раза в два больше нормы. Если бы пациент болел малярией или получил травму живота, я без сомнений выставил бы ему диагноз «Подкапсульный разрыв селезенки». Но Мюллер категорически отрицал и то, и другое.

В истории болезни, однако, я мысль эту высказал и рекомендовал оставить пациента под наблюдение дежурного врача. Вечером Мюллеру стало хуже, он побледнел, боли усилились, все сомнения отпали — продолжающееся внутрибрюшное кровотечение.

На операции диагноз подтвердился — подкапсульный разрыв селезенки. Орган пришлось удалить, он напоминал отбивную в оболочке. Потом Мюллер признался, что так ему жена приложила.

Будучи на работе строгим начальником, дома директор ресторана был настоящим подкаблучником. Его жена весила раза в два больше мужа и регулярно поколачивала своего благоверного. Причем делала она это с умом: била через подушку и не по лицу. Загонит мужа в угол, приставит подушку и ну охаживать. Следов нет, супруг наказан. Мюллеру было просто стыдно сознаться, что его поколачивает жена. Не знаю, чем там у них все закончилось, вроде бы они развелись, а ей дали условный срок.

Пересматривал не так давно фильм «Собачье сердце», очень он мне нравится. Был у меня пациент, очень на Шарикова похожий.

Доставили в отделение, как водится, в час ночи мужское тело. Невысокого роста, лет около пятидесяти, без сознания. Свод черепа весь в рытвинах, на краниограмах множественные вдавленные переломы, больше слева.

На операции я рассек кожу, обнажил кости. «Боже мой! Суповой набор, да и только! Живого места нет, каша из костей и мягких тканей». Я убрал все осколки, лишенные надкостницы — получился костный дефект в левом своде черепа 20,0 на 25,0 см. Головной мозг слабо пульсирует, пропитан кровью. «Ну, все, не жилец», — подумал я, зашил кожу, а та провалилась в костную «яму». «Точно, не жилец!»

Два дня этот человек провел без сознания, на третий пришел в себя и… попросил есть!

Затем начал потихоньку поправляться.

Звали его Коля, хотя по паспорту значился Керимом. Коля-Керим был родом из Казахстана, когда-то давно служил срочную в наших местах, да и остался после службы. Женился, нарожал детей. Работал в колхозе водителем. Когда колхоз развалился — запил.

Пил запойно, по неделям, тиранил семью и распускал руки. Старшая дочка, а ей к тому времени уж 17 годков стукнуло, не выдержала, да и отрихтовала пьяного папашу молотком по голове, а после в подпол скинула, хотела ночью вынести и прикопать где-нибудь. Да мать помешала: вернулась из гостей раньше времени.

— Валя, а где папа? — мамка спрашивает.

— Не знаю, пьет где-то. С утра не видела.

Легли спать, а из подпола вроде как кто-то стонет.

— Валя, слышишь, вроде стонет кто?

— Мама, спи, кажется тебе.

— Нет, не кажется, вот счас ясно слышу! Из подполья! А ну посвети!

Извлекли беднягу на свет божий, а он только мычит. Мать дочку ругать стала, мол, отец он тебе какой-никакой, зачем так с ним?

— Мама, ну достал он меня уже! Его пьяную рожу видеть больше не могу!

— Ну, не можешь пьяную, теперь будешь битую видеть!

Мать оказалась отчасти права. Пить Коля-Керим бросил, но физиономия у него стала как у Шарикова в первые сутки после операции.

От природы невысокий, метр с кепкой, узкоглазый, узкоплечий, большеголовый, он и до травмы не был видным мужчиной. А после и вовсе превратился в двойника литературного персонажа. Мы так и прозвали его — Шариков.

После того как больной начал поправляться, мы думали: как закрыть столь огромный дефект в черепе? Чем? Было у нас специальное вещество — проткарил, быстро затвердевающая пластмасса, которую охотно используют и нейрохирурги, и стоматологи. Но закрыть им такой огромный дефект было нереально. Для этого изготавливали специальные титановые пластины, но не у нас — надо было заказывать на заводе медпрепаратов. А 10 квадратных сантиметров титана на современные деньги стоили около пяти тысяч рублей. А тут у нас все пятьсот квадратных сантиметров, вот и считайте, сколько это рублей. У Шариковых таких денег не было.

Когда Шариков в первый раз встал, он был одет в белую ночную рубашку, голова в бинтах, лицо отечное, страшное, и речь нечленораздельная. Это он потом стал понятно говорить, а вначале бегал по отделению и орал «абырвалг». Наверное, что-то по-казахски.

Однажды Шариков вырвался на улицу и произвел фурор среди обывателей. Он ходил по улицам в своем больничном одеянии и, заглядывая в лица прохожих, бросал непонятные фразы.

Через месяц он пришел в норму, перестал говорить на тарабарском наречии, вспомнил русский язык и больше не убегал на улицу и не пугал обывателей.

Пора было его выписывать; но как, если половина его головного мозга прикрыта только кожей?

Немного поразмыслив, мы придумали. Леонтий Михайлович принес из дома старый мотоциклетный шлем без козырька, его обессмертил герой Моргунова в фильме «Кавказская пленница». Вот этот шлем мы на Шарикова и надели.

Теперь он был обречен ходить так всю жизнь, и спать, и есть в шлеме, по крайней мере, пока не найдет денег на титановую пластину.

Я встретил его через полгода, зимой. Меня вызвали на «скорую»:

— Там черепно-мозговую травму привезли, вы его знаете, — и назвали Шарикова.

«Чему там уже травмироваться?» — удивляюсь. Приезжаю — а он сидит в каске и улыбается! Дочка рядом — ее, кстати, не посадили, как-то отделалась условным сроком. Оказалось, до Шарикова только что дошло, кто ему жизнь спас, и он три дня доставал родственников, чтобы отвезли ко мне.

Я хотел сначала рассердиться, но как глянул на него, так вся злость и прошла: ну как можно на Шарикова ругаться?