Железные франки - Шенбрунн-Амор Мария - Страница 84

Авив все время вызывал по рации подкрепление. Спустя пару часов послышался рев, возник танк Меркава, уверенно прущий через глыбы камней и ограды, но его тут же подбила ракета. Танк грузно тряхнулся и застрял, покосившись в воронке. Из люка выскочили лейтенант и два солдата, боевики принялись стрелять по ним. Первым был ранен офицер, потом убили обоих солдат, а затем прикончили и лейтенанта.

Итамар пробрался под самую стену, ее камни хоть и мешали вести ответный огонь, но предоставляли крохотное укрытие и тень, уменьшавшуюся с каждой минутой. Иногда его охватывало такое бешенство, что он приподнимался и кидал через ограду гранаты. Выбраться из ловушки было невозможно, боевики окружили рощу и простреливали все пространство. Оставалось ждать подкрепления.

Асаф не дождался. Его убили прямым попаданием в голову. Из-за камней стали высовываться обнаглевшие террористы, они пытались захватить раненых или хотя бы тела. Чтобы удержать их на расстоянии, Итамар отстреливался почти без передышки.

Через стену перелетела вражеская граната, она крутилась и шипела, все оцепенели, и вдруг майор прыгнул на нее. Взрыв убил его не сразу, он еще пытался сообщить по связи о своем ранении, но не смог. Его коричневый берет с эмблемой бригады – зеленой оливой – упал, да так и остался валяться на корнях настоящей оливы. Итамар скорчился и попытался вжаться в камни, пот стекал по лицу и спине, его трясло и тошнило. Он старался не смотреть на распростертое тело своего командира.

Наконец-то появились обещанные центром вертолеты, они вели защитный огонь, но им негде было приземлиться, чтобы эвакуировать раненых. Все же под их прикрытием Алекс и Идан рискнули подобраться к ближайшему зданию и до того, как их скосила очередь по ногам, успели взорвать дверь.

Прошла вечность, а если судить по солнцу – несколько часов. Исчезла тень, солнце палило нещадно. Кончилась вода во фляжке и в заплечном мешке. Итамару показалось, что пахнет трупами, но разве может человек, еще утром перебрасывавшийся с тобой шутками, к вечеру разложиться? Но если он может умереть, то возможно все.

Командование взял на себя новый офицер, который даже их имен не знал. Под его руководством отчаявшийся Итамар и еще несколько ребят ворвались в дом, подъезд которого взорвали Алекс с Иданом. Боевики отступили из здания, и голани наконец-то сами смогли обстреливать противника с верхних этажей. Хизбалла ретировались в соседние дома и в мечеть.

Солнце уже садилось, теперь оно било в глаза и отражалось в осколках оконных стекол. Мучила жажда, а еще сильнее – желание жить и тоска по Нике.

Уже поздним вечером подошло подкрепление. Человек двадцать были ранены, а Алекс, Идан и еще несколько ребят – убиты. Начали эвакуацию. Итамар взвалил на спину Боаза, потерявшего столько крови, что сам идти не мог, и в темноте пополз с ним между деревьями куда-то, куда указывал офицер, вслед за остальными ребятами. Боаз дергал ногами, наверное, пытался помогать, но у него ничего не получалось. Они проползли мимо завалившегося танка и мимо мертвого лейтенанта.

Эти три километра они преодолевали несколько часов, до тех пор, пока Итамар не почувствовал болезненный, сбивший с ног удар в грудь. Он рухнул и читал «Шма Исраэль», пока не захлебнулся собственной кровью и не потерял сознание.

На рассвете, под прикрытием дымовой завесы, приземлявшиеся на несколько минут вертолеты подобрали всех. Сначала раненых, потом живых, а потом и тела, тело Итамара среди них.

Неожиданное, невиданное поражение под Дамаском показало мусульманам и византийцам, что латиняне вовсе не так непобедимы, как мнилось до сих пор.

Как мало очутилось толку в этом долгожданном Втором крестовом походе! Ради чего погибли мужья, отцы, сыновья? Исполнилось пророчество Исайи: «Замышляйте замыслы, но они рушатся; говорите слово, но оно не состоится…» Вся грандиозная эпопея завершилась полным крахом надежд, смертью тысяч отважных рыцарей и непоправимым уроном христианскому воинскому престижу. Европейцы превратились в посмешище всего мусульманского Ближнего Востока, и отношения между франками и крестоносцами изрядно испортились. Франки убедились, какой бедой может оказаться приход измученного походом войска, которое пришлось лечить, кормить, поить, задабривать и ублажать, чтобы оно потом действовало только под указку своих неопытных европейских предводителей.

Полбеды, что напуганный Менехеддин, лучше флюгера чующий, куда дует ветер, признал атабека Халеба своим верховным правителем. Истинная беда таилась в том, что Нуреддин оказался способным воодушевить своих воинов. Исламский мир узрел в нем истинного, долгожданного вождя-гази, призванного справиться с латинянами. Армии побеждают не численностью и мощью, а в первую очередь безудержной, отчаянной отвагой, силой духа, верой в победу, и все это, как солнечный свет, передвигающийся с утра до вечера, перешло от рыцарей Христа к предводителю неверных.

Вдобавок незаконнорожденный сын покойного Альфонсо Иордана, Бертран, не смирился с неожиданной смертью родителя, о которой поползло много глупых и безосновательных слухов. Бастард продолжал настаивать на своих сомнительных правах на Триполи. Отвергнув все искренние предложения Мелисенды и Раймунда Сен-Жиля решить вопрос путем переговоров, наследник при помощи отцовских воинов развязал с Сен-Жилем настоящую войну. Провансальцы умудрились завладеть крепостью Араима, и в этой крайности граф Триполийский был вынужден обратиться за поддержкой не только к правителю Дамаска, давнишнему своему союзнику, но и к смертельному врагу – Нуреддину, с просьбой о помощи в захвате крепости. Несмотря на то, что очень скоро Бертран и его сестра были пленены Нуреддином, все владения графу Триполийскому возвращены, а справедливость восторжествовала, отношения франков с армией покойного графа Тулузского так и не наладились.

Хуже нестерпимо оскорбительного нападения провансальцев на франкские владения было только то, что оно вынудило франков обратиться к нехристям ради воцарения справедливости! И можно было биться об заклад, что, раз одержав победу в Центральной Сирии, Нуреддин уже никогда не позабудет дорогу сюда.

Лучше бы Европа вовсе не являлась в Левант, чем явиться лишь для того, чтобы продемонстрировать магометанам свою слабость да обучить сарацин приходить друг другу на помощь и объединяться против христиан.

Разумеется, начались поиски виноватых. Люди недоумевали, за что погибло столько праведников, взявших крест? Как это справедливый и милосердный Господь допустил, чтобы французы – самый набожный из всех народов земли – были так унижены и так жестоко пострадали от рук язычников? По Европе уже шли слухи, что весь поход был частью пришествия Антихриста.

Констанция знала, что причиной всему – поведение французской королевы. В полном соответствии со словами Иоанна Богослова, эта Мессалина была облачена в порфиру и багряницу, украшена золотом, драгоценными камнями и жемчугом, но внутри была наполнена мерзостями и нечистотой блудодейства ее. Как филистимлянка Далила, она ослабила вверившихся ей мужчин, поселила вражду меж ними и погубила святую миссию христиан.

Но остальные упорно не замечали очевидного. Многие французы, желая оправдаться, принялись уверять, что франки благоденствуют на крови и костях европейцев, что Иерусалим пребывает в таком мире и благополучии, которые и в Европе недостижимы, что франки, якобы подкупленные дамасским золотом, злонамеренно уговорили Конрада передвинуть армию к самой неприступной части дамасских укреплений. Раньше Констанция с возмущением отвергла бы подобные слухи, но, если такой неустрашимый герой, как Раймонд, мог провести это лето в погонях за зайцами, а сама она только радовалась, что он остался дома, ей стало трудно слепо верить в праведность остальных.

Пуатье, однако, тяжелее многих переживал поражение под Дамаском, может потому, что его мучили стыд и раскаяние.