Жизнь на лезвии бритвы (СИ) - Сапегин Александр Павлович - Страница 99

Озверевшая Поппи пинками гоняла публику, а я терял нервы и зарабатывал седые волосы, уговаривая Гермиону и Генри навестить родных. Каникулы не вечные, умирать я больше не собираюсь, как‑никак свежа память о пендале животворящем авторства Вечной Леди, поэтому, девочка и мальчик, я вас люблю, но папы и мамы любят вас не меньше болезного пациента из школьной реанимации. Навестите родных, порадуйте их на Новый год! А я торжественно клянусь, что из палаты ни ногой! Ещё бы я ногами ходил, с двумя переломами позвоночника‑то. Как бы им ещё объяснить, что я боюсь за них. Страшно мне их оставлять наедине с двумя затычками, о которых было сказано выше. Долго ли, коротко ли — уговорил. Поппи, получившая в помощь пару разбитных девиц и парней из Святого Мунго, клятвенно заверила сомневающуюся невесту, что глаз с меня не спустит и будет лелеять, как родное дитя. Наградив меня косым взглядом, в котором свозили серьёзные сомнения, Гермиона пошла собирать манатки. Генри смылся минутой ранее. Вскоре ребята вернулись попрощаться и воспользоваться больничным камином, доступ к которому им открыла мадам Помфри.

Стоило другу и невесте удалиться, как я насел на больничных сиделок с требованиями показать заклинания, с помощью которых убираются, скажем так, продукты жизнедеятельности. Помфри и сиделки долго отнекивались, пока не начал рычать уже я — убрать за собой дерьмо и прочее я должен и могу сам! У меня сломан и повреждён позвоночник с нервным столбом, а не магическое ядро! То, что я не чувствую ног и задницу, не значит, что я не почувствую запах, буде у меня расслабится сфинктер. Так что показываем, пока я не начал орать благим матом. Уболтать их оказалось проще, чем Гермиону, та согласилась с моими доводами через два часа, больничные работники сдались через тридцать минут. Покладистость Поппи и её поддержка в выдворении мелких добровольцев объяснялась просто: в силу определённых причин, пока пациент находится без сознания, к нему нельзя применять некоторые медицинские заклинания и техники, ведь магия в них настраивается и опирается на магическое ядро волшебника, которое подпитывает применённую целителем технику. Забаррикадировав дверь и заблокировав камин, Сметвик и Помфри принялись священнодействовать, интерны и сиделки работали на подхвате. Мою тушку, по брови накаченную обезболивающими зельями, левикорпусом подвесили между полом и потолком. Потом, под маты и попытки прикрыть целой рукой срам, лишили одежды (понятно, почему Поппи выпихивала Гермиону, рано той смотреть на голых парней и слушать трёхэтажные конструкции, Генри удалили по второй причине — такой хороший мальчик, нельзя его учить плохому). Дабы пациент не матерился, его мило заткнули силенцио. Третьим этапом, закрепив тело в силовом контуре, целители совершили подвиг Гилдероя Локхарта, которым он прославился в каноне, то бишь точечно удалили сломанные позвонки и осколки костей, благо до рук и ног не добрались. С них станется. Хорошо, что интерны постоянно обновляли силенцио, иначе они узнали бы о себе много нового и приличными в этих словесных конструкциях были только «и», «в» и «на». Я бы ещё не отказался от зелий, ибо боль была нестерпимая, даже не знаю, с чем её сравнить и как описать. Осторожно обмыв меня тёплой водичкой из кончика волшебной палочки, и протерев место укола обычным спиртом, Поппи сделала внутримышечную инъекцию костероста. Укол в спину не почувствовался от слова «совсем», «прелесть» колдомедицины в полный рост я осознал ночью. Колдомедик хихикнула, как девочка, когда увидала мою реакцию на одноразовый пластмассовый шприц, емкостью пять миллилитров, в своих руках. Честно признаюсь, маггловские инструменты произвели на меня большее впечатление, чем все магические процедуры до этого.

Закончив с удалением позвонков и уколами, меня вновь напоили какой‑то гадостью со вкусом прокисших носков и цветом детской неожиданности. Ещё какое‑то зелье сразу магически переместили в желудок, ибо ни один нормальный человек выпить подобную гадость не в состоянии. Я, наивный, ожидал, что меня вернут в постельку, но ни разу не угадал. Висеть между полом и потолком, матерясь и подвывая в душе от «неземных» ощущений, сопровождавших действие костероста и подсвечивая голым задом, пациента оставили до утра. Утром был новый осмотр и повторные уколы. Выл я до вечера. Вечером сняли лубки с руки и ноги, обмыли, одели трусы, и поместили в ванну с чем‑то напоминающим желе. Окунувшись в тёплую субстанцию, я забылся мёртвым сном, вырубившись на сутки. Что со мной делали в это время я не знаю и знать не хочу, так как проснулся уже в нормальной постели с больничными печатями на подушке и простыне (повеяло ностальгией по России), ног и задницу я по — прежнему не ощущал, зато тугой корсет, стягивающий грудь — вполне. Кости лечатся быстро. Восстановить повреждённые нервы и вернуть им чувствительность намного сложнее. Помфри обещала уложиться в месяц, самое сложное позади, кризис миновал, а дальше дело техники и мастерства целителя. А пока она дарит мне персональную палату, именную кровать с личными сиделками и неусыпной охраной. К сиделкам не приставать, охрану не будить. С остальным будем разбираться по ходу пьесы. Ещё она заказала инвалидное кресло с магическим моторчиком, это чтобы я не мучился, накручивая колёса. В роли моторчика выступает лопоухий эльф в зелёной тоге с эмблемой Мунго. Праздновать новоселье я отказался, чай не мэнор подогнали, мунговского эльфа на пинках выгнала Малышка Ниппи, мол, де она не может доверить любимого хозяина какому‑то приблуде, пусть он даже из больницы и лично обласкан и облобызан главным целителем Сметвиком. Здесь ему не там, пусть валит, пока уши не оборвали. Ишь чего удумал, хозяина в инвалидном кресле катать, будто без него это делать некому. Община хогвартских эльфов единогласно поддержала начинания Ниппи, организовав круглосуточный график дежурств. Каждый эльф стремился и почитал за честь хоть раз поработать «моторчиком». Энтузиазм у лопоухих просто зашкаливал. Не знал, что я так популярен у трудолюбивого народца. Приятно, черт возьми. Не было бы счастья, да несчастье помогло.

Тридцать первого декабря, за десять часов до Нового года, с разрешения бдительной Поппи в палату пробилась декан. Минерве досталось — бледное лицо, мешки под глазами, свисающие сосульками тусклые волосы, блеклая аура. Магический откат во всей его неприглядной красе. МакГонагалл взяла на себя ответственность за весь факультет, исключая двух личностей, навешанных директором на Хагрида. Теперь пожилая шотландка здоровьем и магией расплачивалась за недостойных учеников, одним своим видом доказывая причастность неустановленных гриффиндорцев к нападению. МакГонагалл ничего не говорила в оправдание и не просила снисхождения, искренне переживая за моё здоровье. Чего — чего, а ментального щита она на себя в тот момент не навешивала, поэтому в эмпатическом плане её чувства читались, как раскрытая книга. На первом плане была вина. Минерва корила себя: не уследила, недосмотрела, не уберегла, а настоящих виновников она найдёт, дайте только срок! Мало им не покажется. Меня трудно назвать добрым, но внутренний голос настойчиво нашёптывал на ухо, что декан не виновата… Она ведь на моей стороне… Именно в тот момент Минерва МакГонагалл ничего не решала и решить не могла.

— Мадам Помфри, мэм! — тишина, опять колдомедик закрылась у себя в кабинете. — Николь, позови, пожалуйста, мадам Помфри, — обратился я к розовощёкой сиделке, выпускнице Хаффлпафа. Кивнув, девушка умчалась за целительницей.

— Чего буяним? — улыбаясь во все тридцать два, спросила Поппи, переступая порог палаты.

— Мерлин упаси! — поспешил я откреститься от обвинений. — Нет, мэм, декан МакГонагалл тоже вела себя более, чем достойно.

— Раз все ведут себя, как истинные леди и джентльмены, зачем меня потревожили?

— Не зачем, а для чего, мэм, — поправил я хозяйку крыла.

— Для чего? Это становится интересным, Гарольд. Так для чего?

— Для расчерчивания рунного круга, мэм, у меня огромное желание преподнести мадам МакГонагалл новогодний подарок, раз уж с рождественским не выгорело.