Тусовка класса «Люкс» - Шрефер Элиот - Страница 11

Они неслись по темным пустынным улицам. Федерико до тонкости изучил унылую географию Куинса. Он остановился перед пакгаузом в самом центре пустынного квартала. В здании грохотала музыка. Одно окно было разбито, к другому была подвешена баскетбольная корзина, переделанная из упаковочного ящика. Федерико забарабанил по решетке с надписью « Проезд не загораживать!». Она поднялась, и они ступили в пещерную тьму.

В голубом неоновом свете сотни тел извивались в такт музыке.

– Здорово тут сегодня! – прокричал Федерико. Ной скорее почувствовал его слова, чем услышал: музыка была просто оглушительная. Грохот наполнил его голову и многократно усилил действие джина: мир куда-то поплыл– он почувствовал, что пьян.

Федерико устремился к бару и принялся болтать с наряженной в винил девицей. Ной, нервно поводя плечами, словно выходя играть в вышибалы, присоединился к ним.

– Я Ной! – сказал он и сделал подобающее крутому парню танцевальное па, о чем тотчас же пожалел. – Ной. А тебя как зовут? – проорал он еще одной девушке.

Девица тряхнула головой. Она либо его не слышала, либо – как вдруг пришло ему в голову – не Понимала по-английски. Она так щедро облила себя Розовым глянцем, что губы у нее походили на две толстенькие жевательные резинки «бабл-гам» и расползались в разные стороны, она никак не могла с ними сладить. Она была красотка, но смотрела на Ноя с такой покорностью, что он усомнился, в своем ли она уме. Федерико повел свою девушку на танцпол – и они ввернулись в толпу, словно штопор, тела их были как единое целое, девушка подняла над головой руки и дергала ими из стороны в сторону, будто старалась удержать равновесие посреди бушующего моря.

Ной стоял рядом с розовой девицей и пил коктейль. Его обычная наколка – «Что вы делаете одна в большом городе? » – была здесь неуместна. С ней следовало говорить о пирсинге и музыкальных телехитах. Он сделал еще глоток. Синяя жидкость, похоже, решила, что уже плескавшийся у него в желудке джин – подходящая для нее компания, и они весело резвились и кувыркались вместе.

Бесшабашное веселье подхватило и понесло Ноя, и они с девицей вскоре уже изгибались на танцполе, мокрые от своего и чужого пота. Его затуманенный, отравленный рассудок утратил привычную систему координат; всё – и музыка, и Федерико, и танцующие вокруг девицы – обрело вдруг глубокий смысл, наполнилось новым значением. Он вдруг по уши втрескался в облегающий плечи девушки жалкий поношенный топ. Он положил руку ей на плечо, и комната вдруг медленно завертелась вокруг матерчатой бретельки, словно та была центром вселенной. Осмелев от выпитого, он трогал тонкую ткань, швы, которые прострочил какой-нибудь эквадорский портняжка, мягкие вставочки из джерси. Девушка пахла потом и солью, и щенячьим жиром. Он слегка потянул ее за волосы, и она откинула голову и посмотрела на него. Потом опустила взгляд на его грудь, и тут до него дошло, что она нервничает, стало ясно, что оба они стесняются и не знают, что делать дальше. Мир вокруг него продолжал крутиться, где-то уже забрезжило неясное ощущение того, что его, вероятно, скоро вырвет.

Ной кивнул и проследил, как исчезает в толпе широкий треугольник спины Федерико. Потом они с девушкой прижались спинами к рифленой алюминиевой стене и стали смотреть на танцующих и обжиматься. Она была такая гладенькая, такая податливая, он возбудился было, но тяжеленный груз на его голове давил все сильнее, ресницы слипались. Стоило ему мигнуть, – мир исчезал, свет затмевался – и медленно, медленно возвращался обратно, когда он разлеплял веки.

Он не знал, сколько прошло времени, но когда он сделал это в очередной раз, он сидел в машине Федерико, лицо его было прижато к полиэстровой обивке задней двери. В машине было невероятно много девушек, они хихикали и визжали. Они были повсюду, ему нравилось, как прижимаются к его ногам их ляжки. На коленях у него лежали разноцветные руки. Ему захотелось что-то сказать, но для этого требовалось как следует разлепить глаза, а это ему никак не удавалось. Потом дверца машины открылась, рядом оказалась одна из девушек, и они с Ноем потащились вверх по лестнице, к дожидающейся их постели.

На следующий день у них с Диланом было назначено на четыре, но даже к этому времени он едва сумел выбраться из постели. Проснулся он в одиночестве; на чердаке было душно, в кровать к нему лился солнечный свет. Стоял жаркий сентябрьский день, лицо у Ноя было красное, голова пылала, но испарины не было: таково свойство похмелья.

Он с трудом повертел во рту пересохшим языком. В мозгу плескалась какая-то жидкость, тут же перенявшая ритм его движений и заколыхавшаяся, будто водяной матрас. Ной выдул полтора литра воды, сконцентрировался на том, чтобы удержать ее в желудке, отправил туда же пригоршню аспирина и мультивитаминов, в последний момент догадался схватить проверенную контрольную Дилана и выбежал за дверь. Единственное, что указывало на то, что ночью у него была девушка, – это опущенное сиденье унитаза.

Тротуар был такой горячий, что начал плавиться и липнуть к ногам. С облегчением вдохнув бодрящий воздух автобусного салона, он достал и раскрыл проверочную работу. В этот раз, спустя два месяца с начала занятий, Дилан набрал 450 баллов из 800, иными словами, жалкими тридцатью баллами больше, чем до их начала, и по-прежнему на 70 баллов меньше нижней планки среднего общегосударственного балла. До поставленной же доктором Тейер задачи – 650 баллов – было далеко, как до неба. Поскольку Дилан уже оканчивал школу и ему необходимо было успеть поступить в колледж, решить эту проблему предстояло на следующей неделе. С заданием улучшить данное предложение Дилан справился: фразу «Музыканты-классики помещают на свои диски гламурные фотографии с тем, чтобы увеличить сбыт продукции как за счет мастерства, так и сексуальной обложки» он переделал на «Чтобы увеличить сбыт продукции не только за счет мастерства, но и за счет сексуальной обложки, на диски классики помещают гламурные фотографии музыкантов».

Ной прижался лбом к прохладной голубой панели и, глядя в окно, на проплывающие мимо питейные заведения, представил себе, что он дома, в Виргинии, на берегу водохранилища, в руках у него тетрадь, а рядом – девушка.

Было воскресенье, и доктора Тейер он, конечно, не застал. Консьержи позвонили, но ответа не дождались. Потом один из них сказал:

– Дилан наверняка дома, спит или телевизор смотрит. Просто вставать лень.

– Доктор Тейер велела мне позвонить ей, если он не будет отзываться. Я сейчас попробую.

Доктор Тейер на звонок не ответила, но голосовая почта искушенным и страстным голосом попросила Ноя оставить сообщение.

– Здравствуйте, доктор Тейер, это Ной. Мы с Диланом должны были начать заниматься в четыре часа, а сейчас уже четверть пятого. Я знаю, что вы в Хэмптоне, но если вы получите это сообщение и попробуете связаться с Диланом, это будет замечательно. Спасибо!

Ной присел на обитую кожей скамеечку и стал ждать. Погладив мраморную стену, он ощутил пульсирующими кончиками пальцев, какая она холодная и гладкая. А ведь он должен был еще вчера позвонить домой. Вот дерьмо. Он зевнул и открыл работу Дилана. Фразу: «Джазовый певец приобрел известность благодаря долгоиграющей популярности своего отца» он переделал на «Потому что его отец был популярен и долго играл, джазовый певец стал известным благодаря тому, что отец был такой же».

В сочинении на тему «Мечта предает реальность, выразите свое согласие или несогласие» Дилан выбрал Несогласие, но можно было понять и наоборот.

«Люди часто не придают мечтам реальность. Придавать мечтам реальность – значит давать людям надежду. Если не придавать, значит, надежды не будет. В своей речи „У меня есть мечта“ Фредерик Дуглас говорил о своем придавании реальности и что черные в Америке емансиопированы…»

Не забыть: повторить Мартина Лютера Кинга. Освежить в памяти значения глагола «предавать».

Ной снова зевнул. Зазвонил телефон. Консьерж взял трубку и кивнул Ною: «Поднимайтесь».