Крысиная башня - Лебедева Наталья Сергеевна - Страница 6

Он ничего не ответил.

– Я все равно спрыгну, вот увидишь, – мрачно пообещала она. Ее сердце дрогнуло и забилось неровно и нервно. По этой странной дрожи Мельник вдруг понял, как мало жизни ей осталось. Может быть, он испугался. Может быть, он ощутил что-то вроде боли сочувствия – этого он не помнил. Он помнил только безудержную злость, такую сильную, что невозможно было понять ее причину. И бороться с ней тоже было уже невозможно.

– Ну уж нет! – крикнул он так громко, что Саша поднесла руки к ушам, чтобы заглушить его голос. – Я лучше сам тебя убью. Только я сделаю это медленно, чтобы ты поняла, как это на самом деле – умирать.

Саша всхлипнула. Мельник сжал пальцы.

После первой операции Саша ждала смерти как отдохновения и покоя, но вместе с тем чувствовала постоянный едва различимый страх. Когда она думала о том, что скоро умрет, в ее голове звучал мамин голос. Может быть, это происходило потому, что мама была с ней во время первого приступа: она плакала, звала, не хотела отпускать… Ее ведь тоже однажды убивали. Сейчас, стоя на странном заснеженном мосту, Саша вспомнила, как испугалась за маму, как держала ее за руку, когда, едва живую, с синяками, расползающимися по горлу, они с отцом везли ее в больницу. Ей было все равно, что будет дальше, – лишь бы мама осталась жива. И теперь она увидела себя в испуганном Мельнике и впервые поняла, зачем ее удерживают от смерти.

– Прекрати! – крикнула Саша. – Я согласна.

Мельник ослабил захват, дождался паузы, остановил Сашино сердце и запустил снова, заставляя бесконечно переживать один и тот же цикл.

Саша лежала в своей кровати и беззвучно плакала, а Мельник садился в поезд. Поезд назывался фирменным, но выглядел старым, и пахло здесь плохо. Когда Мельник шел по тускло освещенному проходу плацкартного вагона – приставным шагом, держа перед собой спортивную сумку, в которой лежало несколько смен белья, пара рубашек и старое черное пальто, – табло над дверью показывало плюс двадцать пять. На улице было немногим прохладнее: город не успевал остывать после дневного зноя.

Поезд тронулся, свет в вагоне погас. За окном мелькнули густо-оранжевые вокзальные фонари, потом редкие огни спящего города проплыли под железнодорожным мостом, и настала тьма, прозрачная над полями и густая в лесах.

На подушке напротив Мельника чернели короткие растрепанные волосы – там кто-то спал, завернувшись в простыню. На боковом месте бодрствовал крупный парень. Он сидел, опершись локтями на откидной столик и склонив голову над чем-то, спрятанным в огромных ладонях. Парень был так высок, что его согнутая в колене нога турникетом перегораживала проход.

Мельник отказался от постельного белья, думая, что вряд ли уснет, но незаметно для себя задремал, привалившись плечом к стенке вагона. Когда он проснулся, было холодно и тихо. Тишина стояла глухая, будто поезд завалило снегом. Сначала Мельнику показалось, что состав стоит, но он выглянул в окно и увидел, как в темноте мелькнули одинокий фонарь и вывеска пригородной платформы. Не было черных волос на подушке напротив. Никто не сидел на боковушке. Мельник поднялся на ноги и вышел в проход. Табло над дверью показывало плюс двадцать шесть, и цифры были красными, а не зелеными, как раньше.

Красные отблески падали на белые складки простыней. Люди, недавно спавшие под ними, исчезли. Никто не кашлял, не храпел, не ворочался во сне. Из купе проводницы не лился густой желтый свет. Тонко звенела где-то в пустоте ложечка в стакане чая: не в вагоне, а будто бы за окном, где бесшумно скользили огни в темноте. Отсветы льнули к стеклу, расплывались дрожащими пятнами, рассыпались хлопьями: там, за окном, как будто бушевала февральская метель, густая, колючая, подгоняемая резкими порывами ветра. В метели чудился волчий вой, темные пятна складывались то в частую гребенку леса на горизонте, то в силуэт высокой круглой башни, то в очертания водяной мельницы с огромным колесом.

Мельнику стало холодно. На щеках, будто в мороз, стянуло кожу, сердце забилось быстро и до боли сильно. Он отступил назад и уселся, нащупав сиденье рукой, будто был слеп. Рука его коснулась спортивной сумки. Мельник расстегнул молнию, с трудом ухватив язычок замка онемевшими от холода пальцами, достал и надел пальто. Черный драп, прильнувший к телу, был теплым, будто живым. Мельник поднял воротник, запахнулся, ему стало легче. Казалось, от пальто исходит легкий запах Сашиных духов, хотя она никогда в жизни не касалась ни Мельника, ни его одежды.

Он завернулся в теплую ткань, закрыл глаза, а когда открыл их, снова увидел темные растрепанные волосы на подушке напротив.

– Все в порядке, мужик? – спросил хриплый голос.

Мельник повернул голову: говорил высокий парень, сидевший на боковом месте.

– Да, все хорошо, – ответил Мельник, но вышло невнятно. Губы его онемели от холода. – Где мы?

– Скоро Москва.

– Спасибо.

Парень немного помолчал, а потом спросил снова:

– Точно все нормально? Выглядишь не очень.

– Спасибо, все хорошо…

Парень пожал плечами и отвернулся. Поезд оживал. Включился неяркий свет. Люди сползали с полок, одевались, собирали вещи, откашливались, переговаривались вполголоса. За окнами тянулся рассветный город.

Эпизод второй КАСТИНГИ

1

– Триста шестнадцать, – не поднимая головы, сказала девушка. Красным маркером она написала на наклейке неровные цифры, оторвала защитный слой и хлестко пришлепнула номер Мельнику на лацкан пальто. Девушка была молодая, с измученным лицом, ее шелковый сарафан на тонких бретельках прилип к телу и измялся. На смуглой шее выступил мелкий бисер пота.

Очередь за Мельником была огромной. В тесном полутемном коридоре люди стояли локоть к локтю. Они маялись от жары, обмахивались тонкими листками анкет. Ассистент, следящий за порядком, оттянул ворот черной футболки и подул себе на живот, словно от этого могло стать прохладнее.

Девушка продублировала номер на полях анкеты и сказала:

– Следующий.

Мельник прошел дальше и оказался в большом светлом зале с высокими, под потолок, окнами и светлым ламинатом на полу. Белый тюль на открытых окнах висел неподвижно.

В середине зала были расставлены длинные ряды пластиковых кресел, какие бывают на вокзалах: красные, синие, серые, сцепленные между собой. Почти все места были заняты, а люди все прибывали и прибывали. Те, кому не хватало кресел, устраивались на широких подоконниках и на полу. Убывали из зала медленно: время от времени один человек проходил в дверь в дальнем конце зала и уже не возвращался. Было очень душно. С улицы пахло плавящимся асфальтом и выхлопами разгоряченных машин. Мельник закутался в плотное драповое пальто, спрятал руки в карманы, поднял воротник.

Зал был наполнен гулким шумом. Звенели бубны, звучало горловое пение. Кто-то глухо шептал, раскачиваясь вперед и назад, другие стонали, выкрикивали бессмысленные слова, протяжно выли. В толпе мелькали ленты, перстни, ожерелья и обереги. Горели свечи: желтые, цвета воска, и черные. Белели черепа животных – длинные, тонкие, ложащиеся в ладонь, будто скроенные по размеру. У каждого человека на груди был приклеен номер, от руки написанный красным маркером.

Мельник не слишком выделялся из толпы. Его теплое пальто терялось на фоне волчьих шуб, шелковых мантий и длинных, под горло застегнутых френчей. Не найдя себе стула, он сел у стены и начал растирать плечо, чтобы разогнать кровь. Левая сторона его груди мерзла больше, чем правая. Пальцы немели от холода, руку покалывало, будто на ней оседали иголки инея. Мельник мерз и одновременно чувствовал густой, маслянистый, напитанный солнечными лучами и человеческим потом жар июльского дня.

Он ожидал, что медиумов здесь будет много, но их не было вообще. Из пяти сотен заполнивших зал людей только невысокая женщина пятидесяти с небольшим лет с восточным разрезом глаз и круглым плоским лицом обладала небольшими способностями. Она сидела шагах в трех от Мельника на холщовой, набитой тряпьем сумке, смотрела почти в упор, смущенно поправляла завязанный узлом на затылке цветастый платок и робко улыбалась. Мельник ответил на улыбку вежливым кивком, и тогда она подошла и заговорила: без акцента, но не по-русски мягко: