Наследник из Калькутты - Штильмарк Роберт Александрович - Страница 186

В радостном приливе животворных сил старик приподнялся в кресле, встал на ноги и сделал шаг на встречу своим внукам. Он оперся на плечо доктора и смотрел на Изабеллу и Чарльза прояснившимся, не отуманенным взором.

Чуть склонив головы, стояли перед ним юноша и девушка редкостной, чистой красоты. Уже не нужно было ни юристов, ни доказательств, ни медальонов! Два живых лица видел перед собой старый Паоло д'Эльяно, и в обоих сквозили и повторялись черты маленького Джакомо Молла, его несчастной матери Франчески и... самого синьора Паоло!.. Одинокий старик, жертва стародавнего обмана, вдруг увидел себя в кругу тех, о встрече с которыми думал всю жизнь, не смея даже надеяться! И эти родные, совсем иные люди, эти взрослые дети, вдобавок прекрасны! У них светлые, чистые лица, в них нет ни тени корысти, раболепия, ожидания подачки... Счастливая минута, самая счастливая за все последние десятилетия!

Одного за другим старик обнял и перекрестил обоих своих внуков. Он клал им руки на плечи, заглядывал в глаза и целовал их нежным поцелуем первой встречи...

Наконец, вспомнив о том, кому он обязан этой встречей, старик обернулся к Буотти, хотел произнести какие-то новые слова благодарности вернейшему из друзей... и не успел. Волнение старика оказалось чрезмерным, дряхлое сердце не выдержало! Минута первой встречи стала и минутой последнего прощания внуков с их дедом.

Когда умирающего подняли и перенесли на диван, рука его еще поднялась для крестного знамения, а губы разжались, чтобы прошептать последние слова:

— Я прощен и умираю счастливым! Дети, не забывайте меня!

Люди молча склонились над его ложем. Он еще дышал, но лицо его уже становилось прозрачным и белым. Исчезла старческая расплывчатость черт. Они обострились и стали четкими. Удивительное сходство Чарльза и Изабеллы с их дедом обозначилось еще резче, когда седая голова графа Паоло неподвижно замерла на подушке, как гипсовая маска.

Еще два человека, торопливо крестясь, приблизились к ложу. Синьора Эстрелла Луис опустилась на колени у изголовья, когда пальцы Изабеллы уже легли на неподвижные полуопущенные веки покойного. Старая синьора прошептала слова молитвы. Ее сын, капитан Бернардито, молча поцеловал скрещенные руки графа Паоло и тихо вышел из обители смерти.

Весть о кончине графа д'Эльяно повергла в горе многих обитателей Мраморного палаццо.

Гроб с телом графа, доставленный во дворец, стоял на высоком постаменте в самом большом из залов нижней дворцовой анфилады. Все предметы искусства были вынесены, и лишь портреты графини Беатрисы и самого графа д'Эльяно украшали две противоположные стены.

Людской поток в залах был нескончаем. В течение двух дней вся Венеция прощалась с прахом одного из своих старых меценатов, В величественной скорби стоял у гроба, плотно сжав тонкие губы, патер Фульвио ди Граччиолани. Многие венецианцы узнали и доброго доктора Томазо Буотти, о котором говорили, что он попал на похороны прямо с корабля.

Огромная толпа народа запрудила берега канала, когда погребальная процессия проследовала на гондолах к площади Святого Марка. Сам дож Венеции возложил в соборе венок на гроб с прахом старого вельможи и произнес траурную речь. В тот же день тридцать священников во главе с кардиналом опустили гроб синьора Паоло в фамильный склеп и установили его рядом с мраморным саркофагом графини Беатрисы.

После похорон, ранним вечером, в Мраморное палаццо стали собираться люди, получившие приглашение присутствовать при вскрытии завещания. В том зале, где паркет еще хранил следы вынесенного постамента, слуги установили кафедру.

Душеприказчики графа разослали более ста приглашений. Не меньшее число гостей прибыло во дворец по приглашениям патера Фульвио и доктора Буотти. Среди этого множества светских и духовных лиц, важных сановников и красивых дам находилось немало простых смертных, проникших в палаццо из любопытства. Эти «малозначащие» гости ухитрились воспользоваться протекцией дворцовых слуг, чтобы впоследствии с важностью рассказывать домочадцам о своем участии в ареопаге первых имен республики.

Блестящее собрание возрастало с каждой минутой. В нижней анфиладе залов дворца запах ладана, хвои и свечей уже смешался с ароматом духов и легким дымком итальянских сигарет. В залах мелькали расшитые мундиры, шелковые рясы, черные сутаны, траурные вуалетки, пышные эполеты, перья, ленты и перевязи. Присутствовал папский нунций и высшие должностные лица. Служитель Джиованни Полеста проводил к одному из почетных кресел престарелую синьору Эстреллу Луис, прибывшую по приглашению душеприказчиков.

Позади пяти рядов бархатных кресел стояли стулья, обитые красным плюшем; предназначались они для «господ попроще». И, наконец, притиснутые уже почти к самой дальней стене, тянулись ряды простых жестких стульев, доставшихся в удел вовсе «малозначащим» гостям. Между этими последними рядами стульев почти отсутствовали проходы, и люди, разместившиеся здесь, лишались возможности двигаться.

В крайнем ряду этих жестких стульев, в самом дальнем уголке залы, прижатая вплотную к мраморному бюсту графа Паоло, сидела небольшая группа иностранцев, одетых весьма скромно. Синьор Буотти мимоходом пояснил патеру Фульвио, что эти иностранцы являются пассажирами корабля, на котором доктор вернулся в Венецию. Днем эти дорожные знакомые доктора присутствовали на похоронах.

Когда в зал вошли юристы, писцы и седовласый графский нотариус, разговоры смолкли. Только невежливые иностранцы еще продолжали шушукаться в своем углу.

— Посмотри-ка на патера Фульвио, — шепнул Бернардито своему названому сыну, которого величал теперь не иначе, как доном Карлосом. — Видит бог, я не вспоминал о графских миллионах, когда наблюдал из-за дверей за вами и добрым синьором Паоло, но сейчас я испытываю досаду. Дорого нам стоило уберечь сердце графа от последнего потрясения!

— Бог с ними, с этими миллионами, отец! Иезуиты получили документ британского лжемилорда, и старик не узнал, как насмеялся над ним его Джакомо! Он поверил, наш бедный дед Паоло, что Грелли давно погиб. Перед концом он утешился, и слава богу!

— Смотри, смотри, — не унимался Бернардито, — у святых отцов даже искры в глазах прыгают от жадности. Шесть миллионов, подумать только! Не уйти ли нам отсюда, мальчик? Я боюсь, что не выдержу! Меня так и тянет на старое... Эх, влепить бы этому Фульвио одну горячую в переносицу — и паруса на реи!

— Тише! — пронеслось по залу. — Тс-сс!

Огромный пакет, опечатанный пятью красными сургучными печатями, был извлечен из шелкового платка. Нотариус с поклоном вручил пакет духовнику графа. В зале стало так тихо, что даже шорох кусочков сургуча, упавших на пол, разнесся до самых крайних уголков анфилады.

Фульвио ди Граччиолани надменно взглянул на очень бледного доктора Буотти, смиренно стоявшего в стороне, в одной группе с нотариусом и писцами. Раздался треск разрываемой обертки, и в руках у патера Фульвио оказался большой голубоватый лист гербовой бумаги, с пространным текстом, несколькими подписями и печатями.

Люстра, сиявшая девятью десятками свечей, висела прямо над кафедрой. Чтобы не застилать бумаги тенью собственной головы, патер Фульвио сделал шаг назад и начал читать размеренным, торжественным голосом:

— «Я, наследственный и потомственный дворянин Венецианской республики, член Большого Совета, граф Паоло Витторио Альберто Джорджио д'Эльяно, находясь в здравом уме и твердой памяти, движимый чувством раскаяния в своих прегрешениях перед господом и людьми, любовию к своему дорогому отечеству и стремлением к справедливости, выражаю настоящим свою волю касательно судьбы всего моего движимого и недвижимого имущества после моей, уже недалекой, кончины.

Я завещаю принадлежащий мне в Венеции Мраморный дворец со всеми его художественными и научными собраниями моему родному городу Венеции, с тем чтобы управление дворцом-музеем до тех пор осталось в руках нынешнего хранителя собрания, высокоученого доктора Томазо Буотти, пока он сам не пожелает снять с себя эту должность».