Жена авиатора - Бенджамин Мелани - Страница 70

Было ли это причиной того, что он стал отдаляться и от детей? Означало ли это, что он объединил всех нас вместе как что-то уже неинтересное? Все, что я знаю, это то, что он начал летать все дальше и дальше, редко прося меня сопровождать его, и только временами вспоминая, что надо вернуться назад.

Но его присутствие чувствовалось всегда, даже когда он был далеко. Он составил персональный распорядок дня для каждого ребенка, начиная со времени их пробуждения и до количества еды, которую им разрешено было потреблять в течение дня, включая работу по дому и точный способ, как все надо было делать. (Мусор не просто бросать в мусорное ведро, а потом нести на помойку; сначала рассортировать его, чтобы убедиться, что ничего ценного не попадет в мусорный бак.) Для каждого ребенка были составлены списки обязательного чтения в зависимости от того, какой изъян в его или ее характере находил Чарльз. Джону давали книги, прославлявшие скромность, Лэнду – те, которые тренировали внимание; Скотту требовались те, в которых говорилось о преимуществах дисциплины. Энси должна была читать про маленьких девочек, которые попадали в трудное положение, потому что имели вспыльчивый характер. А Рив, еще до того, как пошла в детский сад, должна была сидеть час в день и листать книжки с картинками про детенышей животных, которые плохо кончили, потому что были слишком любопытными.

Я тоже не была обойдена его заботами. Я должна была отчитываться за каждую статью расхода, вплоть до шнурков к каждой паре теннисных туфель и каждой коробки зубочисток. Естественно, ожидалось, что я каким-то неведомым образом должна была заранее знать о точном часе его прибытия домой, даже если он забывал мне об этом сообщить. Если он входил в дверь, а меня на было на подхвате, чтобы принять от него шляпу и пальто, он поносил меня четверть часа, пока наконец не вспоминал, что надо в виде приветствия поцеловать меня в щеку.

Но когда он уезжал, в доме воцарялось веселье, беготня, и все чувствовали себя гораздо свободнее. Энси ставила свои любимые пластинки или целый день училась играть на флейте, мальчишки носились туда-сюда в спортивных костюмах, Рив весело топала по комнатам, ухватившись за кого-нибудь из своих братьев и требуя, чтобы с ней тоже поиграли. Во время обеда мне иногда казалось, что я нахожусь в зоопарке, хотя просто сидела за столом и наблюдала, как они болтают друг с другом, зная, что наверняка услышу что-нибудь важное. Таким образом я узнала, что Джон собирался пригласить Сару Пром на прогулку, что Лэнд повредил мост у своего «Студебеккера» и хотел занять денег у бабушки, чтобы починить его, что Скотт держит жабу в ящике для носков, что лучшая подруга Энси сказала остальным из команды болельщиц, что у нее пахнет изо рта, что Рив никогда не собирается выходить замуж, потому что мальчишки вроде ее братьев просто ужасны.

Обычно Рив заканчивала обед, сказав, что она скучает по папочке, и все поворачивались к пустому стулу во главе стола с тоскующим выражением на юных лицах – прежде чем отшвырнуть стулья и снова вернуться к своим занятиям.

Возможно, они скучали по нему, и я тоже. Но когда он был дома, атмосфера была так напряжена, что я иногда пряталась в свой писательский домик, чтобы свободно вздохнуть и поплакать на воле.

Вечером на следующий день после того, как он вернулся с Тихого океана, мы все сидели в кухне, и дети смотрели на него так, словно он какое-то мифическое существо. Чарльз оживленно болтал.

– Как хорошо, что я вернулся, Энн, постараюсь привести в форму наш молодняк.

Я смеялась, дети смеялись, мы были так счастливы, что он вернулся домой. Но скоро «Я приведу в форму наш молодняк» стало военным кличем. От него меня бросало в дрожь, а детей этот клич заставлял бледнеть от тревоги. Я не могла смотреть на то, как он обращается с ними. Он ругал Лэнда за плохие оценки до тех пор, пока бедный мальчик не расплакался – тринадцатилетний парень шмыгал носом, как младенец. Или ходил по пятам за кем-нибудь весь день, чтобы точно убедиться, что расписание на день выполняется точь-в-точь, и надзирал за этим так пристально, что у Энси приключился нервный тик, а мне стало плохо с сердцем, когда я это увидела.

Один раз Чарльз отправился в комнату Джона и побросал на пол всю его одежду просто потому, что один свитер был неправильно повешен и немного растянулся.

Дети любили его, относились к нему осторожно и почтительно, а может, любили свое представление о нем. Расти в семье Линдбергов означало принять на себя серьезную ответственность, быть смелым, бесстрашным и способным на большие дела. Они видели эти черты у своего отца и восхищались ими. И вначале все было хорошо, это были прекрасные времена; с годами детали утратили свою остроту, так что воспоминания стали похожи на живопись импрессионистов по сравнению с немеркнущими фотографическими образами горьких военных лет.

Но Чарльз организовывал игры на свежем воздухе в масштабах, которые мне никогда не были подвластны. Играли в «мусорщик идет на охоту», устраивали эстафеты, гоняли в футбол, который он и мальчишки просто обожали. Чарльз разрешал мальчикам отнимать у него мяч с той силой, которую они могли применить, которая с годами увеличивалась так же, как и чувство обиды. Но Чарльз никогда не жаловался, даже когда Скотт случайно сломал ему ребро.

Он поощрял любовь Энси к писательству так же, как всегда поощрял мои эпистолярные наклонности, даже напечатал ее рассказы и переплел их так, что они стали выглядеть как настоящая книга. Он восхищался чувством юмора Рив, озорно подкалывая ее, дурачась над ней и разрешая ей дурачиться над ним.

Конечно, он заботился об их безопасности, научив каждого приемам самозащиты, вдолбив им, что нельзя разговаривать с незнакомыми людьми и садиться в чужие машины. Он выдрессировал несколько поколений сторожевых собак, чтобы те охраняли детей, когда те были совсем маленькими.

И все же нам всем было легче любить его и восхищаться им на расстоянии, когда он отсутствовал. В первый же день после того, как Чарльз в очередной раз уехал из дома, мы по инерции ходили с оглядкой и разговаривали с осторожностью, как будто он все еще был здесь. Потом раздалось что-то вроде коллективного вздоха, атмосфера разрядилась, и постепенно мы снова стали самими собой.

До тех пор, пока он снова не вернулся домой.

– Джон! Лэнд! Идите, соберите это безобразие! – Все еще стоя у телефона, я в ужасе смотрела на груду обуви и снаряжения в прихожей. Как же я недоглядела? Умом я понимала, что Чарльз вернется домой еще не скоро, но внутри поднималась паника, как будто он вот-вот откроет парадную дверь. – Спускайтесь сюда немедленно и подберите свои вещи! Оба!

И я бегом бросилась в кухню, вспомнив о текущей раковине.

– Можно войти?

Я подняла глаза. Чарльз стоял в дверях писательского домика – моего убежища. Я поспешно захлопнула книгу, которую читала, и сунула ее под лежавшие на столе бумаги, как часто делала, учась в школе. Схватив карандаш, я начала писать что-то на листке бумаги.

– Конечно, можно, – проговорила я, поворачиваясь к нему с той же неестественной улыбкой, с которой позировала перед фотокамерами.

– Я тебя не отвлекаю?

– Нет, совсем нет. – Я не могла заставить себя встретиться с ним взглядом, чтобы он не заметил, какой я чувствую себя виноватой и несчастной. Ведь он построил мне такой милый домик, твердо уверенный, что я буду здесь заниматься писательством, а я до сих пор так ничего и не сделала, только мечтала, делала записи в дневнике, плакала и читала романы. Дрянные романы, говоря по правде. По непонятной причине глубокая, наполненная поэзией литература, которую я любила раньше – Сервантес, Джойс, Пруст, – теперь утомляла меня. Неужели с потерей привлекательности я еще и поглупела? Вместо серьезных книг я поглощала популярное чтиво. Книга, которую я спрятала от Чарльза, был последний роман Кэтлин Винсор. Хотя он даже рядом не стоял с «Навеки твоя, Эмбер».

– Тебе нравится этот домик?