Свободные от детей - Лавряшина Юлия - Страница 32

— Я хочу тебя, — шепчет Леннарт, хотя этого можно было и не говорить. — Как только увидел…

Мне нечего ответить ему. Слова, которые подбираешь, чтобы выразить желание, всегда оказываются глуповатыми, а это не по мне. В такие минуты уместен только язык тела, который тоже неплохо мне знаком. И я без слов говорю Леннарту, что готова принять его желание, и поделиться своим, и раствориться в их смешении. У него мутится взгляд, наверное, он давно не был близок с женщиной, особенно так — без многодневной прелюдии, которая только изводит обоих, уже точно знающих, что рано или поздно будут близки. У нас нет времени тянуть кота за хвост, я здесь всего на четыре дня.

На миг оторвавшись, глядя на него ближе некуда, я внезапно понимаю, кого мне все время напоминал Леннарт: он немного похож на мужа моей сестры, Егора. Хотя с ним я никогда не была так — лицом к лицу. Но та же форма носа, тот же разрез глаз, и в них та же голубизна! Если ребенок окажется похож на него, это будет просто подарком судьбы для них обоих. Никаких вопросов со стороны, ни малейших подозрений.

Мысль о ребенке меня саму застигает врасплох, и уж конечно, я не собираюсь делиться ею с моим шведом. Моя неизбежная связь с ним уже мне самой кажется кровосмешением, но от этого желание только вскипает. Привкус порочности заставляет сердце биться еще быстрее, будто я и впрямь украдкой ворую у сестры любовь ее мужа. Случалось, Егор поглядывал на меня так, что я замирала вопросительным знаком: «Что?» Он ни разу не ответил.

Но все, что происходит со мной сейчас и вспоминается, не мешает наблюдателю, который всегда бодрствует во мне и во всех ситуациях отмечает и запоминает нюансы, которые могут понадобиться в работе, наскоро высчитать вероятность зачатия. Она сейчас так высока, что мне самой становится страшно, будто я уже забеременела от этого поцелуя, и нет пути назад. Но это вместе с тем и раззадоривает меня, волнуя привкусом приключения, какого еще не было в моей жизни. Сам того не зная, Леннарт подсаживает меня на корабль, пускающийся в открытое море. И на нем из команды только я одна…

На мысль о плаванье в открытом море меня, наверное, наводит вид знаменитого корабля-музея «Ваза», мимо которого мы пробегаем, взявшись за руки, подгоняемые нетерпением укрыться в моем номере. Зинаида Александровна охотно оставит нас с Леннартом на часок, она обожает случайные вспышки страсти. Перед сном я надеюсь вытянуть из нее рассказ о том моменте в ее жизни, который она упомянула, когда сказала, что был период, когда ей стали одинаково безразличны и театр, и дети. Что вошло тогда в ее душу, вытеснив все любимое? Новый мужчина? Первая женщина? В мире богемы ничему не приходится удивляться.

От слова «богема» абрисом возникает лицо того парня, с которым встретились в кафе, именно так и названном. Мелькнули какие-то тени — скрещенье рук, скрещенье ног… Но не больше. И облегчение: слава богу, что не забеременела тогда, спьяну. Уже не подарок преподнесла бы сестре, а свинью подложила бы… А Лера приняла бы по доверчивости. Как потом откликнулась бы та пьяная ночь?

То, что она вдруг вспомнилась, кажется мне маленьким предательством по отношению к Леннарту, хотя и ему никаких клятв не давала, даже речи об этом не может быть. Но отчего-то становится жалко его до слез, будто я опять отталкиваю ребенка, прибежавшего ко мне за помощью. Выживет ли без меня? После меня…

Я так сильно прикусываю губу, что вскрикиваю и разжимаю зубы.

— Ты что? — Леннарт заглядывает мне в глаза.

Голубизна его взгляда утренняя, нежная. Разве такой прозрачностью и призрачностью рассеять спрессовавшийся в моих зрачках мрак?

Но я улыбаюсь ему, потому что желание во мне сильнее жалости. Я ведь убежденная «чайлдфри», я таким детям, как он, и любым другим не сострадаю. Пусть гибнут во мне и вблизи меня, крошатся кусками, растекаются кровью, и потом их уносят в пластиковых мешках, чтобы выбросить вместе с другим мусором. Или, вытащив из воды с кровоподтеком на виске, укладывают в маленькие гробики, которые не так уж много места занимают на нашей планете.

Гнать их прочь — слабеньких, босых, пахнущих молоком, шоколадом и полевым ветром, сгрудившихся всхлипывающей стайкой, забивающихся в угол от сатанизма взрослых, рвущихся на свободу, которой сами лишили себя по глупости. По неосторожности… Виноватых в том, что нам, таким большим и умным, никак не удается осчастливить себя, потому что дети мешают нам своим раздражающим щебетанием, своей беспомощностью, требующей нашего постоянного присутствия. В воду их, в огонь, в мусорное ведро! Лишь бы не засоряли своим присутствием мою жизнь, которая дана мне для другого, для лучшего, для большего… Потому что я — не из общего ряда, где пчеломатки, я выше них, я ближе к Богу! Который никогда не простит меня, потому что я не выполнила его завета плодиться и размножаться.

Но я собираюсь это сделать. А о воспитании своих детей разве в заповедях есть хоть слово? Боюсь, что есть, я совсем плохо соображаю сейчас…

— Почему слезы? — неловко спрашивает Леннарт.

— Потому что ты — такой, — отвечаю я еще более неловко.

Но, кажется, мы понимаем все, что хочет сказать другой. По крайней мере, в этот момент, когда, войдя в мою казенную, но уютную комнату, без спешки, которая донимала нас все это время, начинаем раздевать друг друга. И я обглаживаю его плечи, которые оказываются крепче, чем казались спрятанные одеждой. У него длинная, крепкая шея, кожа которой солоновата от бега, от нетерпения… Я осматриваю с некоторым суеверным страхом, какого еще не знала рядом с мужчинами: он — отец моего ребенка.

Зинаида Александровна только раз постучала в дверь, но, убедившись, что я не могу ее впустить, ушла, не навязывая своего общества. И вернулась только к вечеру, не выказав ни малейшего неудовольствия. Напротив, небольшие, выцветшие глазки ее так и поблескивали от нетерпения:

— Ну, рассказывайте, Зоя! Это кто-то из наших или…

Я не считаю нужным скрывать:

— Это переводчик, которого мне прислал местный Союз писателей.

— Из наших эмигрантов?

Она уже удобно устроилась на кровати с пачкой соленых орешков и приготовилась слушать. Маленькие ножки в светлых носочках торчат, как у девочки.

— Он швед, — поясняю я и этим привожу ее в восторг.

Среди наших женщин всегда высшей доблестью считалось соблазнить иностранца. Можно подумать, что имеются какие-то физиологические различия! А цепляться за Швецию, используя брак, я не собираюсь, и Зинаида Александровна это знает. Я пишу на русском языке, и мне нравится жить в окружении своих читателей.

— Ну-ну? — торопит она.

— Все хорошо, — отговариваюсь я.

— И это все? Думаете, так просто от меня отделаться? — она возмущенно хрустит фольгой, терзая пакетик.

— А что еще? Его зовут Леннарт. Он поэт.

— Боже, как интересно! — вздыхает актриса. — Быть любовницей поэта — ведь это что-то особенное, правда?

Я силюсь не рассмеяться, но губы выдают меня, и она обиженно спрашивает:

— А что? Я глупость сказала?

— Вы никогда не говорите глупостей, — льщу я. — Вы просто идеализируете наш примитивный мирок. Любовь поэта ничуть не более поэтична, чем любовь инженера. А может, даже и менее. Мы ведь всю энергию направляем в творчество, и фантазию туда же. И на что-то другое их просто-напросто не остается. А инженер способен удивить…

Она не сдается:

— Но поэт может написать о вашей любви стихи!

— Это он может! Но для меня-то это не такое уж событие в жизни. Я и сама могу написать что угодно.

— Деточка, признайтесь, — Зинаида Александровна даже понижает голос, — вам многие уже посвящали стихи?

Мне чудится, что она хочет выведать, много ли у меня было поэтов в любовниках. И становится жаль разочаровывать ее.

— Многие, — вру я. И добавляю поспешно: — Только я не процитирую по памяти. Я же прозаик, я плохо запоминаю стихи.

Но и такой ответ ее вполне устраивает. Она смотрит на меня с такой тихой радостью, что становится стыдно за свою ложь. И одновременно не стыдно — чем-то порадовала эту женщину. У нее до сих пор улыбка первой красавицы, хоть и зубы не свои, и губы без помады отсвечивают оттенком ухода… Но как она держит спину! Как царственно подает себя… А после может вот так забраться на постель, свесив ножки в тапочках тридцать четвертого размера, и слушать безобидные сплетни. За это и люблю актрис: такие они разные, так в них притянуты противоположные полюса. Писатель бывает таким только в книгах, а в жизни мы, как бабочки без крылышек — немного смешные, слегка убогие и не слишком привлекательные.