Свободные от детей - Лавряшина Юлия - Страница 49

— Мараев выбросился после того, как его уличили в связи с мальчиком, — напоминаю я. — Родители в суд на него подали за растление несовершеннолетнего… Сережа не стал дожидаться скандала.

— Ну, и это тоже, — нехотя соглашается Валерка. — Но кто из поэтов может похвастаться правильной и праведной жизнью?

— Никто. Я точно — нет.

Внезапно вспоминаю, что приехала на своей машине, и хоть от Потаповского переулка до моего проспекта Мира рукой подать, все же придется, видно, вызывать такси. Отвозить домой Валерку я не считаю себя обязанной, пусть добирается как хочет.

Отвлекшись от него, слушаю отрывок из новой книги, который читает Полянская. Он вполне соответствует только что отзвучавшему джазу — фразы у нее такие же мелодичные и длинные. Только сейчас понимаю, как женственно она пишет. И как женственно выглядит с этой мягкой, хотя и не слишком большой грудью, с откровенной округлостью живота, выносившего троих детей, с этими длинными русыми волосами, которые дымкой окружают ее лицо. Она чуть повыше меня, но девчоночьего в ней нет совсем — женщина видна с первого взгляда.

«Это несовременно, — думаю я с непонятной обидой. — Сейчас в моде инфантилизм… Девочка до девяноста лет, потом сразу в гроб. Денег у нее, что ли, нет на липосакцию? Или ей плевать, что она на свои сорок и выглядит? Муж при ней, детей наплодила, книжек написала целый воз и думает, что вросла в свое счастье? Застыла в нем, как мошка в янтаре?»

И во мне начинает клокотать желание найти мужа этой Полянской, завалить его на первую попавшуюся постель и за полчаса уничтожить все, что она считает таким незыблемым, таким состоявшимся. По-божески живут… Да я могу рассеять эту иллюзию одним взглядом! Никто никого не любит. Никто никому не нужен.

— Что ты там бормочешь? — Валера перегибается ко мне через столик. — Может, поедем ко мне? Или к тебе? А хочешь, просто в туалете…

— Не хочу, — говорю я, хотя на самом деле от мыслей о мести счастью Полянской желание так и забродило во мне.

Но впереди еще два месяца воздержания, так доктора велели. Зачем мне всякие болячки наживать? Ухаживать за мной будет некому. Теперь даже сестра не возьмется…

— Жаль, — без обиды замечает Валера и откидывается на спинку стула. — Ну, ты тогда не будешь против, если я поищу кого-нибудь? Рад был тебя повидать.

— Вот скотина, — шепчу я вслед.

Тощий, курносый, а туда же… Я смотрю, как он, нетвердо ступая, бредет по залу, рыщет взглядом. Кто-нибудь обязательно найдется… На одну ночь найти — дело не хитрое, на всю жизнь — невозможное. Полянская обманывает себя: нет ничего, что могло бы растянуться на целую жизнь.

Презентацию своего романа я решаю провести более классически, тем более в нем — Швеция, море, любовь… Я и сама не ожидала, что книга выйдет столь романтичной, вроде и не в моем духе. Хотя если вспомнить те ранние, написанные, когда ты еще был со мной… Потом с каждым годом они становились все жестче, слог все отрывистее, а эта, неожиданная, получилась мягкой, взволнованной и светлой, как море, встревоженное легким бризом. Я даже позволила моим героям остаться вместе, хотя не терплю хэппиэнды, я даже подарила им ребенка. То есть сделала с ними то, чего себе не желала.

Мне хочется устроить из презентации книги настоящее действо, а не просто заунывное чтение отрывков под заунывную же музыку. Гоню мысль, что несправедлива, ведь на самом деле и музыка в «Клубе О.Г.И.» была хороша, и читала Полянская неплохо. Но моя страсть ко всему театральному требует, чтобы мое представление прошло на настоящей сцене.

С Сергеем Николаевичем, директором театра, договориться не составило труда. Завидев меня, он выскакивает из своего кресла с юношеской ловкостью, хотя другим подает себя усталым и вальяжным.

— Сколько лет, сколько зим! — восклицает он. — Где же пропадали, дорогая? Прекрасно выглядите! Совсем девочка…

Я дарю ему новую книгу и наспех посвящаю в свой замысел.

— Да все для вас, радость моя! — заверяет он. — Только согласуйте, чтобы малая сцена не была занята… Рояль? Прикатят. А что у вас в программе?

Этого я и сама еще не знаю. Ни одного шведского композитора вспомнить не могу, и ссылаюсь на Грига, которого всегда любила. Все же сосед — норвежец…

— Я хочу попросить кого-нибудь из ребят сыграть один диалог, — предупреждаю я. — На добровольной основе, конечно…

— На добровольно-принудительной, — поправляет директор. — Скажете мне, кто именно вам нужен, я сам с ними поговорю.

Мне приходит в голову шальная мысль, что было бы забавно занять в роли Леннарта Власа Малыгина. Да и внешне он отдаленно напоминает шведа… Неужели, когда были в Стокгольме, он действительно даже не заметил, что я пропадала с переводчиком всеми днями и вечерами? Впрочем, вечерами они играли спектакли, а я была свободна. Я всегда свободна. По самой сути своей.

— Малыгина? Да ради бога! — отзывается Сергей Николаевич. — А вы с ним что — уже закрыли эту тему?

— Все-то вы знаете…

— Должность такая, — отзывается он без энтузиазма. — Положа руку на сердце, эти нескончаемые театральные романы так мешают работе! То эта с тем не хочет играть, а хочет с этим, то еще что-нибудь… Малыгин, кстати, болеет, что ли… А может, в запой ушел? Не из-за вас ли, радость моя? Говорят, совсем не выбирается из своей Щербинки…

Мне кажется, что я ослышалась:

— Щербинки? Как он оказался в Щербинке? Он ведь в Бибирево квартиру снимал!

Сценически выразительные глаза Сергея Николаевича (сам из артистов!) блестят от смеха, который он пока сдерживает. Потом поделится им с кем-нибудь из приближенных: «А Тропинина-то! Даже не знала, куда ее бывшего любовника занесло!»

— Давненько вы с ним не общались, Зоенька… Он уже месяцев пять, не меньше, как съехал из Москвы. Он же и здесь снимал что-то… То ли отказали ему в аренде, то ли… Я не в курсе, признаться. Малыгин машину ведь взял в кредит, видно, за квартиру нечем стало расплачиваться. Он ведь не из самых востребованных артистов, сами знаете. Хотя есть в нем искорка, есть… Иначе не держал бы здесь.

«Ему нужна хорошая роль, — мне внезапно, как это всегда и происходит, увиделось лицо Власа, принадлежащее еще не понятому, не прописанному мной персонажу, но уже увидевшемуся, а значит, начинающему оживать. — Надо написать для него пьесу…»

Спрашивать себя, почему надо, бессмысленно. Замысел возник, что-то переключилось в голове и отозвалось в душе, значит, деваться некуда — придется писать. Обреченность, что звучит в этих словах, на самом деле радостная. Я ведь в этом смысле как Ленин, мне бы только работать, работать и работать. Роман издан, пора садиться за пьесу. Вот оно — счастье!

Ни о чем другом больше не помышляю, запретила себе, Лере больше не звоню, и она тоже молчит, хотя до сих пор еще не было такого, чтобы за неделю мы не поговорили. Вчера объявилась Элька, ничего не подозревающая, абсолютно прежняя — «пташка божия не знает ни заботы, ни труда». Я с порога почувствовала — чужая. Но поскольку в ней ничего не изменилось, тот же щебет о новом казино, о модной выставке: «Неужели ты еще не была?! Чем ты вообще занимаешься?», нетрудно сделать вывод, что это я стала другой. Не хочу этого. Не хочу меняться. Я нравилась себе прежней. Я ни от кого не зависела, я думала только о себе, и это вело меня к успеху. Не скажу, что по трупам… Хотя…

Были бы у меня длинные ногти, впились бы сейчас в ладони. Отголоски тех детских голосов, что однажды уже услышались в пустой квартире, опять оживают звуковым всполохом. Я шла к своему успеху по трупам своих же детей… Третью сестра спасла, вырвала из лап чудовища. Я — чудовище… Этой фразой начинался один мой рассказ, из ранних… Тогда я еще не понимала, что пишу о себе.

Стараясь не задумываться, что именно движет мной, я выхожу из театра, сажусь в машину и гоню ее к Варшавскому шоссе. Адрес Власа я уже раздобыла у его друзей, которые, естественно, и не подумали съездить в Щербинку, чтобы проведать больного. Не умирает же! Да если б и умирал… Все мы — эгоисты, но в артистах эгоизм зачастую приобретает утрированный размах. Я, опять я, и снова я. Каждый мечтает о театре одного актера, но в наши дни только Гришковец сумел, хоть ненадолго, сделать свою персону центром театрального мироздания. Эгоист высокой пробы.