Хозяйка Серых земель. Капкан на волкодлака - Демина Карина - Страница 68

68

— Двигаться больше надо. — Княжна скривилась, больше не было злости, но лишь легкое презрение, каковое зачастую испытывают люди худые по отношению к толстым, не способным управиться с низменными своими страстями. — А есть — меньше.

— Ваша правда, панна Богуслава… ваша правда… и все ж… вам надобно освидетельствование пройти… у полицейского медикуса, чтобы все было зафиксировано. По протоколу. Разумеете?

Она позволила прикоснуться к плечику, но с отвращением своим не сумела справиться.

Неприятно.

И Евстафий Елисеевич, прикоснувшись к коже ее, по-змеиному холодной и сухой, вдруг увидел себя словно бы со стороны: нелепый толстяк, слишком старый, слишком глупый, чтобы представлять хоть какую-то угрозу.

— Ай, какая незадача, панна Богуслава… болит?

— А вы как думаете?

Она дернула платье, прикрывая раны. Уродливые, но не глубокие… не настолько глубокие, чтобы на совершенной этой коже остались шрамы. Узкие. Слишком узкие для мужской руки.

— Простите, панна Богуслава. — Евстафий Елисеевич вытер лоб. — Сами понимаете… Себастьян ведь из наших… и знаем мы его давненько… ничего… этакого за ним не водилось прежде. Тут я могу поклясться, да… да хоть на Вотановом камне.

Она всхлипнула, вспомнив, верно, что является жертвою.

— Говорите, не в себе был?

— Бешеный! Совсем бешеный! Глаза черные… я умоляла оставить его… а он… клыки… крылья…

— Совсем страх потерял, — покачал головою Евстафий Елисеевич. — На людях крылья выпускать.

— И… и потом душить начал…

Странно, что недодушил.

Упущеньице, однако. Вяло подумалось, что хоть бы и наделал труп панны Богуславы шуму, однако же вреда от него было б куда как меньше…

— А потом перестал?

— Душить? — уточнила панна Богуслава, явно разрываясь между желанием закатить скандал, поелику злил ее познаньский воевода что медлительностью своею, что непередаваемо провинциальным, каким-то убогим видом своим.

— Душить.

— Душить перестал. — Она потрогала шею.

— А что не перестал? — тут же уточнил Евстафий Елисеевич и, вытащив из кармана замусоленную книжицу, попросил: — У вас тут карандашика не найдется?

Карандашик нашелся и, чиркнув по заляпанному листочку, был отправлен за ухо.

— Все перестал… — Богуслава вновь прикусила губу. — Отбросил меня и… и сказал, что я все равно стану его! Представляете?

— Нет. — Евстафий Елисеевич был в высшей степени искренен, предполагая, что старший актор его, пусть и порой ведший себя вовсе не так, как надлежит вести старшему актору, князю и лицу познаньской полиции, все ж оставался в своем уме. А ума оного хватало, чтобы сообразить, сколь многими бедами чреват этакий романчик в театральном духе.

— И я не представляю. — Панна Богуслава без сил опустилась на козетку. — Как мне теперь жить?

— С чувством выполненного долга.

И Евстафий Елисеевич, видя, что слова сии рискуют быть понятыми превратно, пояснил:

— Вы же исполните свой долг перед обществом? Заявите в полицию…

Панна Богуслава нерешительно кивнула.

— И освидетельствование пройдете…

— А это обязательно?

Евстафий Елисеевич нахмурился и, вытащив карандашик, вновь черканул на бумажке. Отчего-то на людей, с работой в полиции не знакомых, вид полицейского, который что-то этакое, в высшей степени загадочное, помечает, производил неизгладимое впечатление. И панна Богуслава глядела что на карандаш, что на воеводины толстые пальцы, весьма ловко с карандашом управлявшиеся, внимательно, приоткрыв ротик.

— Обязательно, — спустя минуту соизволил ответить Евстафий Елисеевич. И, ткнув карандашом в потолок, добавил с видом важным: — Протокол!

— Но…

— Без протоколу заявление не примут.

И карандаш он вновь за ухо отправил, а блокнотик — в карман.

— А если вам, панна Богуслава, вздумается искать справедливости в другом месте… скажем, передать сию душещипательную историю «Охальнику» или какой иной газетенке, которая горазда на вымыслы…

Он сделал паузу, глядя прямо в зеленые глаза панны Богуславы.

И взгляд она не отвела, усмехнулась этак, недобро:

— Скажете, не буду иметь права?

— Будете. Да только познаньская полиция в свою очередь будет иметь право и газетенку прикрыть… до выяснения обстоятельств, спасибо новому закону… и вам встречное обвинение выдвинуть.

— Мне?!

Сколько праведного возмущения. И гнева.

— Да что вы себе позволяете?!

— Я позволяю себе предупредить вас, что ежели будет доказан факт клеветы, то вы, панна Богуслава, рискуете предстать перед королевским судом. А он, в свете недавних событий, к клеветникам весьма строг… а потому, повторю, действуйте по протоколу.

— Я княжна!

— Рад за вас.

— Я… я не обязана! Ваши протоколы… вы все заодно! Вы… вы… вы куда?

— В управление. — Евстафий Елисеевич поклонился. — Вы уж простите старика, у вас тут весьма себе… любопытственно, но работа… работа…

— К-какая?

— Всякая. Рутинная. Воры там. Душегубцы… мошенники всякие… развелось в последнее время, прям спасу нет. Так вы, панна Богуслава, сами к нам заглянете аль прислать кого? Для протоколу?

Ответа Евстафий Елисеевич не дождался.

И, выйдя вон, дверь прикрыл.

— Звать как? — поманил он давешнего полицейского.

— Андрейкой, — пробасил тот, отчаянно робея перед этаким высоким начальством.

— Слушай меня, Андрейка. Стой тут. И никого не пускай.

— Никого? — В голосе несчастного послышалась обреченность, вновь он подумал о муже, который, явившись домой, вряд ли обрадуется, что его в собственную квартиру, за которую он по пятьсот злотней в месяц платит, не пущают.

— Никого.

— И княжича?

— Особенно княжича. — Евстафий Елисеевич ободряюще похлопал Андрейку по плечу, для чего пришлось встать на цыпочки, ибо боги наделили парня немалым ростом да и силушки, судя по виду, не пожалели. — Не переживай. У него, сколь знаю, иные заботы. До завтрешнего дня не явится. А тебе часик-другой перетерпеть. Я смену пришлю. И Старика. Пускай эту красавицу под протокол опросит.

— А если, — Андрейка покосился на дверь, — если она… ну того…

— Пускай попробует. — Евстафий Елисеевич нехорошо усмехнулся. — Старик будет рад…

В этом познаньский воевода нисколько не сомневался.

…вот только нарочный, посланный за Аврелием Яковлевичем, вернулся часа через два да без ответу. Заняты-с. И беспокоить не велено. А как свободные станут, то и передадут срочное послание.

Все срочные послания разом и передадут.

Глава 20,

где речь идет о женщинах, мужчинах и варварах

Надо быть действительно великим человеком, чтобы устоять даже против здравого смысла.

Из неизданных записок пана Тамишевского, бессменного санитара при морге Королевского госпиталя, за долгую свою жизнь повидавшего немало чужих смертей, что и нашло воплощение в некоторой меланхоличности характера и излишнем фатализме

Курсы свои пан Зусек проводил в гостинице «Познаньска роза», каковая была не то чтобы вовсе дорогой — до того же «Метрополя», на который Гавриил глядел издали исключительно любопытства ради, ей было далеко, — однако же выглядела она много пристойней пансиона.

— Билет покупать будете? — осведомилась полная дама с вытравленными до синевы волосами, из которых торчали яркие фазаньи перышки. Облачена дама была в парчовый балахон темно-винного колеру, перетянутый под грудью золотым шнуром.

— Меня пан Зусек пригласил.

Гавриил вытягивал шею, силясь разглядеть хоть что-то, помимо двери в зал. К слову, дверь была вида превнушительного, убранная ко всему театральною портьерой.

— Без билету неможно, — отозвалась дама, подвигая очочки к переносице. — Пять злотней за разовый. Двадцать — за абонементу…

Пять злотней у Гавриила имелись, и даже двадцать, и куда больше двадцати, однако же провинциальный пан, которым он ныне являлся, не мог вот так запросто расстаться с этакою непомерною суммой. Костюмчик его и то обошелся в семь… так то костюмчик, хотя ж и неудобственный, зато из хорошего сукна скроенный.