54 метра (СИ) - Попов Александр - Страница 59

Палец вахтенного жал на гашетку, но в магазине кончились патроны, и сухой треск ударного механизма вторил звону медалей призрака. Дежурный попятился, доставая второй магазин. Дрожащими руками он пытался вставить его в разъем. Казалось, что вечность это у него не получалось, но все-таки удалось. Щелкнув затворным механизмом, он нажал на спусковой крючок. Пули со свистом проходили сквозь адмирала и врезались в стену, вырывая куски бетона, не причиняя вреда адмиралу. Бросив бесполезный автомат, вахтенный убежал к дежурному по училищу, где все и рассказал. Конечно же, караул, поднятый по тревоге, прибежал на этаж и ничего не увидел, кроме дыр в стене и валяющихся гильз. Поверить – не поверили, но вахту на всякий случай отменили. А потом, как ты сам видел, неаккуратно замазали стены, чтобы не кидалось в глаза. Вот так.

От этого рассказа захотелось курить. На часах восемь вечера.

– У тебя не будет сигареты? – спросил я у соседа слева.

– На, – протянул он пачку красного LM. Я взял одну и прикурил. Сигарета курится три с половиной минуты. За это время можно подумать немного о жизни, а в данный момент – об услышанном. Нужно будет ему рассказать про случай в Низино, этот не будет смеяться и говорить, что я выдумщик. Вдох – легкие наполняются терпким дымом, и учащается сердцебиение из-за сужения сосудов. Выдох – табачное облако врывается в атмосферу возле лица и приобретает витиеватую форму сливок, налитых в чашку кофе.

Откуда-то сверху по лестнице на площадку, которую временно оккупировали мы, спускается девочка лет десяти. Одета она просто, даже, правильней сказать, бедно. Какой-то безразмерный закатанный в рукавах темный свитер грубой вязки, испачканный в саже. Штаны серого цвета, левое колено в заплатках. Ботинки, болтающиеся при каждом шаге на ступнях, явно на несколько размеров больше. Она спускается к нам и начинает попрошайничать сигарету.

– Дяденька, дайте сигарету. Меня мама послала. Мама просила принести сигарету. Дяденька, ну пожалуйста, дайте сигарету…

В нашей курсантской жизни у нас очень мало денег, и поэтому каждая пачка строго отсчитана из месячного бюджета. Потому все ей отказывают в таком табачном одолжении.

– Мама меня послала… – продолжает канючить девочка.

– Нету, – развожу я руками в стороны.

Девочка убегает наверх, напоследок осыпая нас матерными словами, ругательствами и проклятиями... Проходит еще несколько минут, прежде чем недобрый холодок пробегает по моей спине.

– Парни, – говорю я, – какого хрена здесь делала эта малявка? И откуда она пришла? Что там, наверху?

– Хрен знает, давай посмотрим, – говорит кто-то из курящих, и мы идем по лестнице вверх. Только мой рассказчик, Башкиров, стоит белый, как мел и ничего не говорит.

Наверху, куда убежала девочка, мы обнаружили толстую арматурную решетку, через которую и коту не протиснуться. На решетке висел закрытый амбарный замок. Верх ее упирался в потолок, а низ – в пол небольшого холла, который она отгораживала. Холл в нескольких метрах заканчивался у стены с маленькой, похожей на окно, металлической дверью, на которой висел еще один замок, чтобы никто не проник на чердак.

– Закрыто, – констатировал я, подергав решетку и замок.

– Вот, блин. А куда она убежала? – спросил кто-то из курсантов.

– Хрен знает, – ответил другой. И мы все вместе медленно попятились назад по лестнице, не поворачиваясь спиной к решетке. Выйдя на улицу, я спросил у Башкирова:

– Это оно?

– Да, – ответил он. – Они не любят, когда о них говорят. Они не могут слышать твои мысли, но произнесенное вслух – вполне.

Больше о них я не говорил, но чувствовал каждый день, что ОНИ где-то рядом. Смотрят за нами…

Глава 31. Поезд на южный берег Баренцева моря, или Как я еще и остался должен Родине

 Поезд мчался в сторону Мурманска. За окном мельтешили, сливаясь в один цельный мазок кисти, зеленеющие деревья. Местами картинка менялась, открывая нашему взору небольшой участок поля или болота, но скоро снова деревья начинали гипнотически проноситься мимо.

Я ехал в армию. Неизвестность и неопределенность действовали на нервы и поддерживали на должном уровне адреналин и изматывающую мозговую деятельность. Но не пугали, страха не было. Просто мне хотелось быстрее узнать, куда окунется моя жизнь, и начать соответствовать новым внешним условиям. Но готовил я себя к худшему.

Кто-то пил водку. Кто-то играл в карты. Кто-то дебоширил, пытаясь завязать драку и поддержать себя таким образом. Я же лежал на верхней полке и читал дешевые журналы и газеты, повествующие о жизни знаменитых людей шоу-бизнеса. Журналы, способствующие переключению мыслей на что-нибудь отвлеченное, быстро закончились, и поэтому я думал. Думал о жизни и смысле всего происходящего, произошедшего и грядущего.

Перед самым отъездом в распределительную воинскую часть под Питером заехал в госпиталь к Ухову. Я знал его по Нахимовскому училищу и Низино. Полтора года назад в строй, в котором был и он, на ста километрах в час влетела маршрутка. Глухие и частые удары о кузов автомобиля, как барабанная дробь, заставили его вовремя обернуться и отпрыгнуть в сторону. Поэтому задело только половину тела, раздробив ключицу и плечевой сустав правой руки. И вот уже полтора года из его тела торчат железные штифты, подгоняющие осколки костей в единый узор. Каждый день физиотерапия мышц – небольшие удары током, чтобы те не исчезли за физической ненадобностью. Его уже забыли в училище. Он просто числится. Даже я его позабыл.

Посидели, поговорили. Он сильно изменился, такое ощущение, что мы абсолютно чужие друг другу. Наверное, разные переживания делают из нас разных людей. Прощаясь с ним, сказал, что уезжаю в армию. Зная, как там относятся к бывшим курсантам, поделился своим мандражом и сомнениями. Стало немного легче. А Ухов сказал:

– А меня через полтора месяца выписывают, наконец.

– Ну и хорошо, – ответил я.

Кстати, водителю, который был за рулем той маршрутки, ничего за это не было. Учитывая, что одного из семнадцатилетних курсантов он задавил насмерть и многих покалечил, один год условного заключения – это мало. Оказалось, что у водителя справка из психбольницы есть. Эх, жизнь-жизнь…

В другом отделении лежал Туркин. Добрый, веселый, отзывчивый – настоящий друг. Его привезли сюда с приступом эпилепсии. Для него это звучало, как приговор. Он сирота, и идти ему было некуда, только на улицу. Военная служба была для него единственным шансом на жизнь в обществе, потому что учеба в институте оказалась неподъемной финансовой ношей. А, как известно, нет денег, нет – учебы. Но он улыбался и рассказывал анекдоты. Я смеялся, думая, чем ему можно помочь. И понял, что ничем.

– Не переживай! – стучал по плечу мой маленького роста друг. – Вот увидишь, все у тебя будет хорошо! И за меня не переживай, найду способ, чтобы врачи эту тему со здоровьем замяли.

Мы обнялись, и я пошел. В голове, словно кадры из фильма, крутились наши с ним приколы на КВН…

…Мои мысли прервал наряд милиции, прибывший в наш вагон из-за жалоб гражданских. Некоторые личности из нашего числа и вправду вели себя по-скотски, выставляя напоказ мнимую браваду с агрессией. Дети «капразов», чьи папы служили на Севере, при штабе, обещали помочь в обустройстве тем, кто изо всех сил доказывал, что он их лучший друг. Некоторые лезли из кожи, пытаясь угодить, подлизать задницу. Мерзко все это выглядело. Как сыночки, которых и так всюду прикрывали отцовские связи, раздавали несуществующие регалии и обещанья, «как только доедем». Все это я уже видел. Видел, как страх, червем проедающий душу человека, превращал его в гримасничающего и заискивающего перед более сильным (что спорно) человеком раба. Наивные имбицилы защищали баловней и всячески развлекали, но сейчас стихли при виде милиции, которая резиновыми дубинками давала понять серьезность их намерений.