Водяра - Таболов Артур - Страница 20

На вопрос, какую цель преследовал Сорокин, Лопатин пояснил, что это и ужу ясно: обанкротить завод и снова забрать его себе. Но не на того напал.

Следователь насторожился. В деле появился мотив преступления. Не нужно отдавать восемьсот тысяч долларов. Очень серьезная сумма, убивают и за гораздо меньшие деньги. А после устранения Сорокина не составит большого труда наладить отношения с «Туласпиртом» и возобновить поставки сырья.

Ответ на вопрос, с которого начинается любое расследование: «Кому выгодно?» – стал очевиден. Следователь вынес постановление о задержании Лопатина в качестве обвиняемого, мерой пресечения избрал содержание под стражей. Предпринимателя арестовали и под конвоем доставили в Тулу.

На допросах в тульском СИЗО Лопатин виновным себя не признал, снова и снова повторял то, что уже рассказал следователю в Новосибирске, потом замкнулся и отказался сотрудничать со следствием. Но и тех показаний, что он дал, было вполне достаточно. Задержать заказчика преступления – это была большая удача. Оставалось найти исполнителей.

Направление поиска определили с помощью простых логических рассуждений. Рассуждали так. Лопатин человек в Туле новый, чужак, никаких связей в криминальном мире у него не было. Да и не та репутация была у Сорокина, чтобы кто-то из местных подписался на его убийство даже за большие деньги. Слишком стремно. Не успеешь сказать «да», как Сорокину стукнут его люди. И пиши пропало. Значит, исполнителей Лопатину пришлось искать где-то на стороне. Где?

И тут очень кстати вспомнили о чеченцах. Историю о том, как Сорокин расстрелял молодого строителя-чеченца, Лопатин безусловно знал. Все знали, об этом долго говорил весь город. Знал и то, что чеченцы народ немирный, не склонный прощать убийство соплеменника. И если создать им стимул…

Здесь следователей ожидала еще одна удача. Трое чеченцев уверенно опознали в Лопатине человека, который приезжал к ним на стройку и о чем-то долго говорил с бригадиром. Лопатин этого не отрицал. Да, он приезжал в поселок, присматривал место, где хотел построить коттедж. У него были серьезные планы продать свой бизнес в Новосибирске и перебраться поближе к Москве. Да, с бригадиром разговаривал о том, где лучше брать стройматериалы и сколько будет стоить строительство. И ни о чем больше.

– Дожмем, некуда ему деться, – закончил руководитель бригады свой рассказ, продолжавшийся не меньше часа. – Так что еще немного и можно будет готовить дело к передаче в суд.

Он внимательно посмотрел на Панкратова, пытаясь понять, какое впечатление произвело на него услышанное.

– Много сделано, – сдержанно кивнул полковник, понимая, что «важняк» ждет от него более горячего одобрения, но не испытывая никакого желания говорить то, чего он не думает. – Мне трудно судить, я не в теме.

– Вникайте, взгляд со стороны будет нам очень полезен, – заверил следователь, скрыв разочарование. – Я прикажу подготовить для вас все материалы.

– Спасибо. До которого часа у вас ужин?

– До любого. В буфете дежурная всю ночь.

– Это хорошо.

– Вы любите работать по ночам? – удивился «важняк».

– По ночам я люблю спать. Но иногда приходится.

Панкратов извинился, что отнял столько времени, легко поднялся и вышел из гостиной, сопровождаемый взглядом руководителя оперативно-следственной бригады, который так и не понял, что за тип свалился на его голову.

Странный тип. За час не сказал ни слова.

Очень странный.

V

Панкратову было сорок два года, но иногда он чувствовал себя глубоким стариком, истратившим всю жизненную энергию. Случались дни, когда сил не хватало на самые простые физические действия – встать, побриться, приготовить завтрак. Будто перенесся на другую планету с четырехкратной, по сравнению с земной, силой притяжения, восемьдесят килограммов его веса превратились в триста двадцать, каждое движение требовало огромных усилий. Приближение таких дней он предчувствовал, как ревматик по боли в костях угадывает приближение непогоды, и готовился заранее: брал отпуск за свой счет или в счет неиспользованного, закупал водки и простой, готовой к употреблению еды, отключал телефон и вырубался из жизни.

В обычные дни он пил мало, предпочитал коньяк, и первая бутылка водки шла трудно, с усилием. Не оставляли будничные заботы, отогнать их можно было только еще одним стаканом. Потом время исчезало, алкоголь брал свое. День за окном сменялся ночной темнотой, ночь днем. Время определялось не часами, а количеством пустых бутылок под столом. В голове шла своя жизнь, не контролируемая сознанием. Всплывали эпизоды из прошлого – по большей части почему-то мелкие, стыдные. Детская трусость, ненаходчивость или неловкость в юности, невольные предательства, несправедливые, нечаянно причиненные близким людям обиды. Странно, но всегда вспоминалось и переживалось остро, болезненно только плохое и никогда поступки благородные, питающие чувство самоуважения, каких в его жизни, как и в жизни любого человека, тоже было немало.

Панкратову ничего не давалось легко. Рос он без отца. Отец, по словам матери, был геологом, вскоре после рождения сына уехал в экспедицию на север и там погиб. Но из кухонного разговора соседок по многолюдной, на двенадцать семей, коммуналке в районе Тишинского рынка, Панкратов узнал, что никаким геологом отец не был, а был не пойми кем, и не погиб, а сбежал, бросив жену с малым дитем на руках. Этот случайно подслушанный разговор оставил Панкратова равнодушным. У доброй половины его сверстников отцов не было или сидели. Мать, проводница поездов дальнего следования на Казанском направлении, озабоченная тем, чтобы сын был одет, обут и накормлен, больше всего боялась, что он свяжется с тишинской шпаной и пойдет по проторенной дорожке в тюрьму. Но блатная романтика с распитием портвейна в подворотнях, сплевываньем через зубы и обиранием пьяных Панкратова не увлекала, все его время занимала учеба. Давалась она ему трудно. То, что другие схватывали с полуслова, требовало от него упорной зубрежки. Постепенно он даже начал находить удовольствие в преодолении собственного тугодумия, тройкам в четверти огорчался, злился на себя, чем очень радовал мать. Школу окончил с единственной тройкой по русскому языку в аттестате, сразу ушел в армию. Отслужив, поступил вне конкурса на экономический факультет МГУ.

Почему МГУ, он не очень хорошо понимал. С МГУ связывалось что-то легкое, веселое, беззаботное. Красивые девушки, студенческие балы, азартные споры по ночам, турпоходы, свобода. Но все оказалось не так. Все красивые девушки почему-то учились на других факультетах, азартные споры по ночам были пустой болтовней о политике и о бабах зеленых мальчишек, вчерашних школьников, среди которых Панкратов, хлебнувший армии, чувствовал себя чужаком. Студенческая свобода тоже обнаружила свою оборотную сторону. В первую же сессию Панкратов завалил два экзамена и не был отчислен только благодаря снисходительности деканата к бывшим солдатам и «производственникам», которые за два года основательно растеряли школьные знания и разучились учиться. Его это сильно встряхнуло. Он понял, что университет – не развлечение, а работа, и очень серьезная. Передышка наступала только на каникулах. Но не было никаких турпоходов. Был студенческий стройотряд, возводивший коровники в казахстанских совхозах, склады на сибирских стройках – по двенадцать часов в день, без выходных. За лето удавалось заработать на одежду, на жизнь зимой. Это позволяло не брать денег у матери. Она обижалась, но втайне гордилась тем, что сын такой самостоятельный, настоящий мужик.

И уже тогда в нем начала копиться усталость от жизни.

Перед окончанием университета в судьбе Панкратова произошел крутой поворот. Предполагалось, что его распределят в экономическое управление Госстроя, откуда пришла заявка на молодых специалистов. Но сразу после защиты диплома позвонили из деканата, попросили приехать. Панкратов слегка встревожился. Вызов к декану никогда ничего хорошего не обещал. И хотя с окончанием учебы его власть вроде бы кончилась, но мало ли. А вдруг переиграли с распределением и направят на какой-нибудь БАМ? И не поспоришь, обязан три года отработать не там, где хочешь, а там, где нужен.