Объятия незнакомца - Такер Шелли - Страница 39

Он снова нашел ее губы, чувствуя, как растворяются его разум и тело в этом новом, таком трепетном и зыбком чувстве, которое уже выплеснулось за пределы обычного мужского вожделения. На этот раз ее губы мгновенно разомкнулись, впуская его. Его язык вошел внутрь и медленно закружил, исследуя чудную структуру ее рта. Его глубину. Влажную бархатистость. Горячую шелковистость.

Где-то еще звучал предостерегающий голос рассудка, такой чужой, такой неуместный сейчас, и он не внял ему. Он весь без остатка растворился в чудном кружении того сладостного и мучительного чувства, которое дарило ее тело, прижимавшееся к нему все плотнее и плотнее. Он ласкал языком ее рот, он слышал только ее невнятные, едва различимые стоны. Узнавал и ощущал только их.

А еще набухающую тяжесть в паху. Настойчивую и требовательную. Уже не существовало преград, разделявших их, они растаяли, как дым, и желание, подымавшееся в нем, рвалось вперед, как четверка резвых лошадей.

Его ладонь нашла округлость ее груди. Она сдавленно вскрикнула, от удивления и робости, когда его рука повторила эту нежную форму. Он исследовал шнуровку жесткого корсета и пределы его у подножия прелестных всхолмий, и от пальцев его не смогла стыдливая ткань платья скрыть их тепло и мягкость.

Подушечка безымянного пальца встретилась с ее соском, и он едва не обезумел, почувствовав, как набухает этот живой цветок от его прикосновения. Он вновь прильнул к ее губам, но даже жадный поцелуй не мог заглушить ее сдавленного возгласа, в котором были открытие и изумление.

И наслаждение.

Желание, острое и жгучее, пронзило его, взрывая, казалось, последние бастионы самоконтроля.

Она лежала под ним, и он, всем телом обнимая ее, вдруг вновь явственно услышал свой голос. Ты не посмеешь этого никогда, Ни сейчас. Ни потом. Она все поймет. Как ты скроешь от нее, что это с ней впервые? Тебе придется признаться, что ваш двухлетний брак – ложь. И она поймет, что ты лжешь ей во всем.

Если только ты не придумаешь какого-нибудь правдоподобного объяснения.

Да. Да, он обязательно что-нибудь придумает. Он снова ей солжет. И она снова поверит ему. Ведь она ничего не помнит. Не помнит и о том, как они любили друг друга. Она поверит любому объяснению, придуманному им. Она опьянена наркотиком, она не почувствует боли, а если даже почувствует, то наутро не вспомнит о ней.

Он поднял голову. Ужас пронзил его распаленное, затуманенное сознание.

Как он мог позволить себе такие мысли?

Он с трудом оторвался от нее и, тяжело дыша, оперся на локти. Мари не могла двигаться. Вся дрожа и дыша так же тяжело, как он, она безвольно лежала под ним, и взгляд ее был туманным – то ли от наркотика, то ли от поцелуев, то ли от того и другого вместе.

– М-м-акс? – прошептала она.

Он ошеломленно смотрел на нее. Черт возьми, что с ним происходит?

Ведь он был уверен, что это несложное поручение, которое никак не сможет всерьез тронуть его и уж, по крайней мере, не заставит изменить себе. Однако он изменился.

И изменился не к лучшему.

– Нет, – процедил он. – Нет. Я не хочу причинять тебе боль.

Ее щеки залились румянцем.

– Но ты... и не...

– Ты не понимаешь, – жестко ответил он и, отодвинувшись от нее, лег на спину.

Он лежал, прикрывая рукой глаза, задыхаясь, проклиная себя и не в силах осознать до конца, во что же он ввязался.

Никогда. Никогда больше он не позволит своим ночным фантазиям взять верх над разумом. Никогда не пойдет на самообман, пытаясь найти оправдание тому, что толкает его в ее постель.

А ведь он всегда считал себя человеком порядочным и честным. Но обманом принуждать Мари к тому, чтобы она вверила ему свою невинность – разве это не последняя степень низости? Кроме того, это нанесло бы ущерб делу.

А он всегда считал бы себя подонком.

И все это в угоду минутному порыву чувств.

Взбешенный собственной опрометчивостью, он сел, понимая, что нужно как-то объясниться с ней.

– Дорогая, послушай меня. Помнишь, я говорил тебе, что не стану... Мари!

Она лежала, не открывая глаз, и молчала.

– Мари!

Его пронзил страх. Не слишком ли много наркотика он дал ей?

– М-м-м, – промычала она, с трудом открывая глаза. – К-кажется, я засыпаю...

Ее невнятная речь и остекленевший взгляд подсказали ему, что время пришло.

Слава Господу, он наконец может приступить к допросу.

Он спасен. Ему не придется объясняться перед ней, почему они не могут заняться любовью. Спасибо Вульфу и Флемингу за это волшебное зелье. Одна капля микстуры спасла его от того, чтобы не расплескать полстакана лжи.

В отчаянии он посмотрел в небо.

– Вот и хорошо, Мари, – ровным голосом произнес он, стараясь не обращать внимания на напряжение, до сих пор сковывавшее его, и на гаденькое чувство в душе. – Я... м-м... я просто хочу спросить тебя кое-о-чем. Можно?

– Спросить... мож... мож-ж-но... – эхом отозвалась она. – М-м-м...

– Н-да. Ну что ж, тогда, что такое... нет... что ты можешь...

Легкая улыбка скользнула по ее припухшим, покрасневшим губам. Он смотрел на нее, и слова застревали у него в горле.

Он нервно взлохматил волосы. Ну давай же, д'Авенант. Хватит рассуждать и прикидывать, пора браться за дело. У тебя все получится.

Он стиснул кулаки и ледяной решимостью погасил бушевавший внутри огонь. Чем скорее он выполнит задание и положит конец этому «браку», тем лучше для всех. Он вернется в Англию. В прежнюю жизнь. Он забудет о ней.

Забудет, Просто нужно забыть ее – и как можно скорее.

– Что ты помнишь о соединении? – прошептал он, склоняясь над ней, – Скажи мне, Мари. Расскажи все, что знаешь.