Объятия незнакомца - Такер Шелли - Страница 47

Снова одна, Мари пила шоколад, не замечая его сладости, снова смотрела в окно, снова ждала Макса. Фонарщик своим длинным шестом зажигал фонари. Спускались сумерки. Скоро улицы окутает мрак.

Мрак.

Она обняла ладонью чашку, чтобы унять дрожь в руке. Но ничто не могло унять дрожи внутри нее – ни тепло фарфора, ни нагретый воздух переполненного людьми зала.

Господи, зачем, ну зачем затеяла она эту прогулку? И как ей теперь быть с этим именем, которое терзает больную голову? Вероника ле Бон.

Кто такая Вероника ле Бон? Родственница Макса? Кто-то, кого она любила? Или, может, ненавидела?

Какая-то часть ее жаждала ответа, но другая боялась его.

Свербящая боль в голове, душное ощущение черной пустоты – да разве можно вынести такие муки?

Только бы Макс нашел ее! Она представляла, как открывается дверь и входит он... Она заклинала, чтобы это произошло, молилась, чтобы с ним ничего не случилось.

От этой мысли внутри все сжималось, ныл желудок. Сделав несколько глотков, она отставила шоколад в сторону. Вдруг его схватили? Что если он уже в Бастилии? Или ранен? Или...

Заставив себя не думать об этом, она сунула руку в карман плаща и вытащила коробочку, в которой лежал подарок для него.

С ним не может случиться беды. Он умеет позаботиться о себе. У него есть пистоль. Он умный, сильный, осторожный...

Если только, обнаружив ее исчезновение, он не забыл о предосторожностях. Вдруг он...

– Мадам? – Эмилин, положив руку ей на плечо, так напугала ее, что Мари, резко развернувшись, едва не столкнула со стола чашку.

– Д-да, Эмилин?

– Мадам, тут какой-то господин ищет свою даму. Вы подходите под его описание. Вон, взгляните, тот мужчина, что разговаривает с хозяином, это не ваш муж?

Мари, затрепетав от надежды и страха, неуверенно поднялась, вглядываясь в полумрак зала.

Она смотрела на мужчину, на которого ей указывала Эмилин, – в черном плаще и треуголке, он ничем не отличался от остальных мужчин, сидевших здесь, ну разве что превосходил их ростом. Он обернулся как раз в тот момент, когда она поднялась.

Паническое отчаяние охватило ее.

Как вдруг она увидела знакомый мерцающий взгляд.

Она не успела ступить и шага, не успела даже вздохнуть от облегчения, как Макс стремительно направился к ней. Под распахнутым плащом она увидела серый жилет, тот же, что был на нем вчера, только теперь испачканный грязью. Макс был небрит и казался осунувшимся. А выражение его лица...

Оно изменилось мгновенно. Облегчение уступило место злости, как только его взгляд, скользнув по ней, по чашке с шоколадом, но серебряному графину, остановился на тарелке с пирожными.

Он остановился рядом с ней, и глаза его были ледяными.

– Спасибо, мадемуазель, – сухо сказал он Эмилин и бросил на стол несколько монет. – Больше ничего не нужно.

– Но, месье, она же еще не...

– Я сказал – не нужно.

– Да, месье, – испуганно проговорила Эмилин и, бросив сочувственный взгляд на Мари, удалилась.

– Макс... – Ей хотелось броситься к нему, уткнуться ему в плечо, но его глаза... Она никогда раньше не видела их такими. От них веяло холодом, и Мари остановилась как замороженная, не в силах пошевельнуться.

Только сердце ее неистово колотилось.

Он не сказал ни слова. Схватив ее за локоть, он потащил ее к выходу, едва не сметая с ног посетителей. Сейчас его рука была не просто теплой, она пылала.

–Макс! – возмущенно выдохнула она. – Позволь мне объя...

–Помолчите, мадам, – тихо приказал он. Его голос был острым, как лезвие. – Ни слова.

На улице было темно. Макс остановился, чтобы надеть ей капюшон, и, не медля больше ни секунды, повел ее сквозь людской поток к карете, стоявшей в конце квартала. Открыв дверцу, он сказал кучеру:

–Адрес вам известен, месье. Поехали, и побыстрее.

Кучер кивнул и взмахнул хлыстом. Карета тронулась в тот же миг, как только он впихнул Мари внутрь. Заскочив на ходу в карету, он сел напротив нее и с такой силой хлопнул дверцей, что задрожали стены.

Подпрыгивая на подушках, Мари сняла капюшон и посмотрела на Макса. Она и сама не смогла бы сказать, что чувствовала в эту минуту – то ли облегчение, оттого что все наконец разрешилось, то ли негодование, оттого как он обошелся с ней. Боль в голове, неумолимая, безжалостная, путала мысли и чувства, сплетая их в один клубок, и она не могла вымолвить ни слова.

– Мадам, – тихим, зловещим тоном заговорил он, поняв, видимо, что первой она не заговорит. – Может быть, вы все-таки объясните мне, чем была вызвана эта прогулка?

– Макс, я виновата...

– Ну что вы, это я чувствую себя виноватым. Ведь я помешал вам перекусить. Вы так приятно проводили время...

– Я... я не хотела...

– Что? Что ты не хотела? Уходить из дома? Но ты ушла, хотя я сотни раз предупреждал тебя, что это опасно. – Он сорвал с головы треуголку и бросил ее на сиденье. – У меня простонеукладывается в голове, как можно было поступить так! Уйти, не сказав мненислова!

– Макс, ты говоришь очень...

– Ты прекрасно знала, что я неотпустилбытебя, но ты решила броситьмневызов и шаталасьпогороду весьдень. Одна. При дневном свете. Не подумавдажеотом, что подвергаешьсебя страшной опасности!

Его голос, набирая обороты, становился резче и громче, и на последнем слове, которое вырвалось из него как крик, Мари вздрогнула.

–Ты не прав, Макс! Я не собиралась уходить надолго. – Слезы навернулись ей на глаза. Его слова сливались в одну гневную тираду, она напряженно пыталась отделить их друг от друга, но от этого только сильнее разболелась голова.

Ей так хотелось, чтобы он понял ее, так хотелось прижаться к нему. – Я хотела предупредить тебя, но...

– Теперь это уже не имеет никакого значения. Ты не сделала этого. И благодаря твоей выходке мы потеряли целый день, хотя могли бы работать. Где, черт побери, тышаталасьвсеэтовремя!

– Макс, прошу тебя, говори медленнее. И позволь мне наконец объяснить. Сначала я гуляла по парку, а потом поехала в магазин на улице Сент-Оноре...

– Сент-Оноре? – словно не веря своим ушам, повторил он. – Господи! Ну знаешь... Уж забралась бы тогда на крышу Лувра, что ли, и помахала бы оттуда красным флагом. Тебя же видело пол Парижа. Тебя разыскивают – ты понимаешь это? – а ты как не в чем ни бывало ходишь по кондитерским.