Икона и топор - Биллингтон Джеймс Хедли - Страница 66

66

Каждая секта была склонна считать учение своего собственного пророка и проповедника прямым Божьим откровением, долженствовавшим дополнить, если не полностью заменить, все предыдущие традиции и Священные Писания. Нацеленность на упрощение обрядности и утверждение новых верований обеспечивали сектантству много точек соприкосновения с зарождавшейся светской культурой новой аристократии. По контрасту раскольники продолжали относиться с подозрением к этому новому прозападному миру и отгораживаться от него. Только когда в середине XIX в. преобладанию аристократии в русской культуре наступил конец, раскольники стали значимой силой в главной струе русской культуры.

Русскую сектантскую традицию можно вести не только от пророчества Кульмана, но и от гонимых белорусских протестантов, которые просачивались в Мобковию на исходе XVII в., — к немногим оставшимся в живых и отверженным представителям некогда богатой польской протестантской традиции. Для них типичен талантливый Ян Белободский, против которого Медведев писал свои доктринерские трактаты. Белободский формально перешел в православие, видимо, чтобы, как дипломат, получить в Москве пост официального переводчика. Однако главным его интересом было превращение новой московской академии в своего рода реваншистский богословский бастион для борьбы с иезуитами — «пелагианами» современного мира[582]. Иезуиты оскорбляли кальвинизм Белободского, придавая слишком большое значение тому, чего человек способен достичь собственным трудом, а также спасительной силе Святых даров, и слишком малое — грозной недостижимости Бога. Хотя Белободский был вскоре осужден за ересь, его антитрадиционный подход стал модным в петровской России, где даже чистокровные русские заменяли традиционную икону в красном углу на листы с двумя первыми заповедями[583].

При Петре впервые упоминается новая русская секта — своеобразная группа, именовавшая себя «Божьими людьми». Их расхожее название «хлысты» указывает на экстатическую восточную струю, вобранную русским сектантством[584].

Первое документированное упоминание этой секты относится к 1716 г., ко времени смерти ее основателя Ивана Суслова. Но, предположительно, начало ей положило фантастическое заявление беглого солдата Данилы Филиппова, который в 1645 г. на склоне холма вблизи Вязьмы провозгласил себя самим Богом Саваофом, явившимся дать людям двенадцать заповедей вместо десяти, данных на горе Синай. В первые беспокойные годы царствования Алексея он пророческим тоном призвал русских оставить существующую Церковь и жить, как Божьи люди, побросав все книги со светской ученостью в Волгу и воздерживаясь от спиртных напитков, меда и половых сношений. В 1649 г. Данило, видимо, объявил, что Суслов (в прошлом крепостной Нарышкиных, прозападной семьи, из которой происходила мать Петра Великого) его сын, а тем самым — Сын Божий. Последователи Суслова называли Иисуса «старый Христос», а Суслова «новый Христос». После того как Суслов перебрался из Нижнего Новгорода в Москву, где (видимо, в 1658 г.) был брошен в тюрьму, вокруг его имени начали слагаться причудливые псевдохристианские легенды. Здание в Москве, где встречались его последователи, именовалось «Домом Божьим» и «Новым Иерусалимом». Утверждалось, что Суслов родился у бесплодной столетней крестьянки, был распят в Кремле (с патриархом Никоном в роли Каиафы и автором «Уложения» 1649 г. в роли Понтия Пилата), а затем восстал из могилы, которую оберегала группа девственниц, облаченных во все белое.

В действительности же Суслов как будто продолжал жить в Москве до своей смерти в почти столетнем возрасте, и вполне возможно, что сусловская легенда была изукрашена «новыми Христами», пришедшими ему на смену[585]. Первым из этих «Христов» был бывший стрелец, который в начале XVIII в. удалился в монастырь и начал систематически вербовать потерявших покой монахов в новую секту[586]. Его жена тоже ушла в монастырь, где начала завоевывать ему сторонниц. Усиление секты привело в 1733 г. к процессу над семьюдесятью восемью обвиненными в ереси ее членами, к эксгумации и полному уничтожению останков двух «христов» в 1739 г. и к еще одному процессу над четырьмястами шестнадцатью «Божьими людьми», который продолжался с 1745-го по 1752 г. Однако в условиях возрастающей известности и гонений секта процветала. В разных областях России появлялись все новые «христы», которых часто сопровождали двенадцать апостолов и «ангелы»-женщины, которых, в свою очередь, возглавляла пророчица, именовавшаяся «Богородицей».

Обряды, практиковавшиеся «Божьими людьми», связывают их с классическими дуалистическими ересями в христианстве, которые требовали самоистязаний и заявляли о своей принадлежности к тайно избранным. «Божьи люди» собирались не в церквах, а в тайных местах, обычно называвшихся «Иерусалимом» и «Сионскою горницей». Богослужения у них заменялись «радениями», или «духовной баней». Они объединялись не в приходы, но в «корабли», и не священник, а «кормщик» руководил ими в путешествии из материального мира в духовный — на седьмое небо, где люди и вправду могли стать богами. Способ вознесения туда отчасти заключался в «алхимии речи» — распевались духовные песни, гипнотически повторялись и повторялись призывы вроде: «Ой, дух! Ой, бог! Царь бог! Царь дух!» Вскоре затем начинались ритмичные движения — и одним из вернейших способов впасть в духовный экстаз, обрести чувство освобождения от материального мира было «круговое радение». По мере того как движение по кругу ускорялось, «вертящиеся дервиши» русского христианства принимались бичевать друг друга и самих себя под ритмический речитатив: «Хлыщу, хлыщу, Христа ищу»[587].

Если хлысты являют исступленный аспект русского сектантства, то вторая по значимости секта духоборов представляет в нем более моралистический западный элемент. Характерно, что эта секта возникла из реформистского движения среди «Божьих людей», а не самостоятельно. Сектанты, как и раскольники, разделились на множество подгрупп, однако все сектанты сохранили главные определяющие черты первой секты, точно так же, как все раскольники заимствовали свои главные отличительные черты от мучеников-старообрядцев.

Первые духоборы появились в тридцатых или сороковых годах XVIII в. в Тамбовской губернии. Они приняли идею хлыстов о необходимости бороться с земным для обретения мира духовного, и возглавлявших общины «христов» у них было не меньше, чем у их прародителей. Однако, насколько можно судить, основана эта секта была в основном солдатами, искавшими спасения от царской службы. Главным образом, они хотели найти веру более простую, чем исповедовала чуждая им православная Церковь, и обрести относительную свободу от власти иерархии, контролируемой государством. Внутри своих общин они все больше занимались вопросами морали, ведя крайне пуританскую общинную жизнь, предпочитая пророческим радениям чинные чтения по памяти и пение стихов из ниспосланного им «Откровения» — их «Животной книги»[588].

Чуть позже, чем духоборы, в той же Тамбовской губернии возникла секта молокан. Свое название духоборы получили от церковного деятеля, намекнувшего, что они борются с Духом Святым, они же приняли это название как утверждение своего намерения побороть материю духом. Молокан назвали так, потому что они употребляли молоко и в Великий пост, но они тоже согласились с этим названием, придав ему иное значение — что они уже пьют райское молоко или же обитают у молочных вод. Более всех других сект они настаивали на равном распределении богатства, и их стремление создать упрощенную синкретическую религию привело к тому, что в свои чисто христианские формы богослужения они включили некоторые иудаистские элементы. Одно из наиболее интересных разделений внутри сектантства — это разделение молокан на «субботних» и «воскресных»[589]. Самый факт наличия элементов иудаизма в жизни сект свидетельствует о том, что сектантские общины по своему составу имели тенденцию к космополитичности. В отличие от великороссах раскольников сектанты были склонны приветствовать всех пришедших к ним как «братьев» (обычное наименование их членов) по общим усилиям обрести истинную духовную жизнь. Растущее число иностранных переселенцев — особенно немцев и выходцев из Центральной Европы, так или иначе связанных с меннонитами и анабаптистами, хлынувших в Южную Россию, когда та была открыта для колонизации в 1762 г., — способствовало укреплению тенденций к суровому эгалитаризму. Тенденции эти, впрочем, уже подразумевались в учении Кульмана о том, что в грядущем тысячелетнем царстве «царей, королей, князей и вельмож не будет, а будут все равны, все вещи будут общественные и никто ничего своим называть не будет…»[590].

вернуться

582

25. Гаврилов. Проповедники, 131.

вернуться

583

26. Маргаритов. История, 84. Твсритинов был врачом; он являет собой наглядный пример неизменной притягательности оккультной антиправославной мысли для этой небольшой образованной и изолированной интеллектуальной элиты.

вернуться

584

27. Т.Буткевич. Обзор, 18–20; Г.Протопов. Исторический вид мистических сект в России // ТКДА, 1867, окт., 93–94; БСЭ (I), LIX, 811–812. Грасс анализирует легенды о Даниле и Суслове: Grass. Sektcn, I, 78–95; см. также: Severac. Secte, 82—109. И. Мельников (РВ, 1868, май, 5—70) предполагает богомильское происхождение. Анонимный автор ценной статьи о Суслове в РБС, XIX, 182, отмечает сходство с индуистской идеей реинкарнации; Щапов (Дело, 1867, № II, 160–164) приписывает секте татарское происхождение через казаков; а Северак (Severac. Secte, 154–170) склонен усматривать некоторую связь с мусульманскими дервишами. Постулируется также дохристианское или финно-языческое происхождение, в частности, Щаповым; а П. Смирнов (Вопросы, 093–100) намекает на частично еврейское происхождение, связывая хлыстов с аскетической традицией Капитана.

Существует много интересных параллелей между русским сектантством и более современными сектантскими движениями на далеких окраинах, еще только приобщающихся к модернизации. Лантернари (V. Lanternari. The Religions of the Oppressed: A Study of Modern Messianic Cults. — N.Y., 1965) воспринимает эти секты как туземные движения протеста, сочетающие местное язычество с эсхатологическими религиозными идеями, перенятыми от ненавистных западных захватчиков для борьбы с секулярной и технологической эсхатологией, навязанной Западом.

вернуться

585

Считается, что Суслов умер I января 1700 г., предположительно, в знак своеобразного протеста против нового века и переноса дня Нового года с сентября на январь. В действительности же Суслов умер естественной смертью в 1716 г. (Маргаритов. История, 21–25). Тенденция сектантской традиции сливать враждебность к новшествам с проповедническими странствованиями отчасти отражает наложение раскольнических идей на хлыстовскую традицию, что, кроме того, проявляется в тенденции превращать боярыню Морозову в своего рода Марию Магдалину при их первых «христах»-мучениках. См.: РБС, XIX, 180–184; БЕ, LX III, 123–124; Severac. Secte, 128–131, 146–148, 217.

вернуться

586

29. О Прокопии Лупкине, который объявил себя Христом в 1732 г., а также о процессах и скандалах, последовавших вслед за этим, см.: Соколов. Влияние, 244–245; Маргаритов. История, 18 и след.

вернуться

587

30. БЕ, LXXIII, 407, и вся статья, 402–409; Маргаритов. История, 147.

вернуться

588

31. Маргаритов. История, 88 и след.

вернуться

589

32. Там же, 106 и след.; 125–128 (о связях между духоборами и молоканами); 128–133 (о иудаистском влиянии). Очень часто проводится различие между этими «рационалистическими» сектами XVIII столетия и так называемыми «мистическими» сектами, возникшими раньше (хлысты и пр.). Однако теоретическая основа такого разделения не слишком ясна, и на практике не существует единого мнения, к какой категории следует относить многие секты (например, духоборов). Тесные связи более поздних сект с протестантством устанавливаются чаще и убедительней. См. например: S. BolsliakofT. Russian 'Protestant' Sects // S.Bolshakoff. Russian Nonconformity, 97 и след.; H. Соколов. Об идеях и идеалах русской интеллигенции. — СПб., 1904, 307 и след.

вернуться

590

33. Приведено в: РБС, IX, 546.