Пропавшие без вести (Кодекс бесчестия) - Таманцев Андрей "Виктор Левашов" - Страница 30

30

Глава четвертая

Амнистия

I

В памяти каждого человека с годами копятся воспоминания о самых стыдных эпизодах его жизни. Мелкие подлости в детстве, трусость в юности, выплывшее на люди вранье, предательства случайные или совершенные сознательно, по малодушию. Поступки благородные почему-то помнятся мимолетно, а эти оседают в памяти, как соли тяжелых металлов в костях.

И не имеет значения, совершен позорный поступок по умыслу или от простой неловкости, имел он какие-то последствия или не имел никаких. Украденная в пионерлагере из тумбочки соседа шоколадка жжет в бессонницу так же сильно, как голосование на партбюро за исключение из партии человека, который вслух сказал то, о чем другие сказать не смели.

* * *

Для председателя Таганского межмуниципального суда Алексея Николаевича Сорокина воспоминания об обвинительном приговоре, который он вынес подсудимому Калмыкову, пополнили этот ряд.

* * *

Он вовсе не считал, что вынес неправильный приговор. Все было правильно, любой судья на его месте поступил бы так же. И все же этот случай сидел в душе, как заноза. У него было ощущение, что его использовали. Его опыт, его репутацию. Его руками довершили какое-то темное дело.

И потому судья Сорокин был единственным, наверное, юристом в Москве, который без возмущения, а даже с чувством удовлетворения воспринял закон об амнистии, принятый Государственной Думой России в связи с 55-летием победы советского народа в Великой Отечественной войне.

* * *

Закон был принят без споров. Депутаты уже притерлись друг к другу, Госдума напоминала судье Сорокину собак в поселке под Геленджиком, где он иногда проводил отпуск. Поселок был в тупике, кормившиеся при санаторной кухне собаки скрещивались как попало, в итоге получилась какая-то ублюдочная усредненная масть с малоразличимыми признаками первоначальной породы. Коммунисты, «Яблоко», «Единство», ЛДПР — все усреднились и жили мирно. Грызня начиналась только тогда, когда на помойку вываливали остатки обеда.

Закон об амнистии представлялся депутатам совершенно ясным, он не затрагивал ничьих политических и экономических интересов. Если человек имеет государственные награды СССР и России, он заслуживает освобождения. О чем тут спорить?

Реакция общественности на амнистию тоже поначалу была нейтральной. Что-то там пытались говорить правоведы, но их не слушали. Страсти кипели вокруг выборов нового президента России, все остальное казалось неважным. И лишь когда на свободу стали выходить закоренелые преступники, имевшие награды СССР и РФ, убийцы-рецидивисты, грабители и насильники, разразилась гроза. Тут-то и вчитались в закон и обнаружили, что в нем отсутствует чрезвычайно важная оговорка, ограничивающая право на амнистию для лиц, совершивших тяжкие и особо тяжкие преступления.

Скандал, выплеснувшийся на страницы газет и экраны телевизоров, на время оттеснил на второй план все остальные события. В чем только ни обвиняли народных избранников. Одна газета договорилась до того, что принятие закона в таком виде проплачено всероссийским преступным сообществом, чтобы вытащить из лагерей своих главарей.

Судья Сорокин только диву давался. Как же далеко может увести игра воображения, как же любит пишущая братия мифологизировать и даже демонизировать то, о чем не имеет ни малейшего понятия! Преступное сообщество возможно в пределах квартала, района, города. Сорокину приходилось судить главарей крупных ОПГ. Сообщество может быть отраслевым — как в торговле наркотиками. Но в государственных масштабах преступное сообщество существовать не может в принципе. Оно предполагает подчинение каким-то единым законам, обязательным для всех. Да чтобы эти темные злобные выродки приняли для себя хоть какой-нибудь, пусть даже самый ублюдочный, кодекс? Они режут, расстреливают и взрывают друг друга при малейшей попытке ограничить власть каждого пахана!

Если в чем и нужно было упрекать депутатов Госдумы, не сумевших внимательно прочитать закон, за который они голосуют, то лишь в дремучем непрофессионализме и самовлюбленности. Да что нам слушать каких-то юристов, мы сами юристы.

Вот такие вы и юристы.

Судья Сорокин отказался принять участие в газетной дискуссии об амнистии, сославшись на загруженность делами, но публикации в прессе и сводки МВД и Минюста просматривал с большим интересом.

По спискам амнистированных можно было изучать историю. Война с Германией. Война с Японией. Корейская война. Венгрия. Вьетнам. Даманский. Чехословакия. Афганистан. Первая чеченская война. Вторая чеченская война.

* * *

Участников Великой Отечественной войны было уже мало.

Участников Второй чеченской войны было еще мало.

* * *

Все закончилось так, как и должно было закончиться. В Госдуму срочно внесли и приняли поправку к закону об амнистии. Но судья Сорокин надеялся, что Калмыкова успели освободить. Офицер, воевал в Афганистане, награжден медалью и двумя какими-то орденами. Кажется, Красного Знамени и Красной Звезды. Его должны были освободить.

Навести справки не составляло труда, но Сорокин не делал этого. Формальным, дневным оправданием была занятость. Но истинная причина, в которой он признавался себе по ночам, была другой: он боялся узнать, что Калмыков под амнистию не попал.

II

В Москву пришла золотая осень. Резким, черным контрастом ей были свалившиеся на страну беды. Вялотекущая, как шизофрения, война в Чечне. Гибель атомохода «Курск». Взрыв на Пушкинской площади. А потом и Останкинская телебашня не выдержала страшного напряжения поступающих на ее передатчики новостей — вспыхнула, сгорела, как сгорает провод, по которому пустили слишком сильный ток.

Все эти события представлялись судье Сорокину звеньями одной цепи. Начало ее уходило в прошлое — в Грозный 1995 года, в Кабул 1979 года, в Прагу 1968 года, в Будапешт 1956 года. И дальше, глубже, в сталинщину, в распутинщину. Странная судьба Калмыкова была невыделима из этого ряда. Сорокина иногда даже посещала нелепая мысль: а если бы он не посадил Калмыкова? Может, тогда и не было бы всех нынешних бед?